В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Я аж затрясся весь от такой неожиданности. Чуть не ударил, руку занес, да потом в галифе по колено засунул, даже ухватился за чашечку. Вся моя надежда на Калинкину... Подруги были, знал бы, тоись, какие закадычные подруги!

— Да, я об этом слышал.

— Теперь, Мария, слава богу, все чаще к ней захаживаить. В сентябре прошлом целую неделю в ее доме жила... Был за мной грех, тарараму Марии наделал за то, что от обновки, как от чумы, шарахалась, от моего, тоись, подарка... Спасибо Надюхе, все уладила промеж нами.

* * *

И вот наконец сидит Семен Титыч с гостем за столом, покрытым чистой скатертью. Браташ, понаслышанный об истории с грамотами Марии, поглядывает на трубку из бумаг, висящую возле окна. Да, это, наверное, и есть те грамоты...

Мария не то чтобы нехотя, а скованно как-то подает на стол, нет-нет да и одернет на себе платье...

А Семен Титыч сам не свой, даже дышать боится, о госте забыл: надела жена обнову, послушалась, кажется, ни одного слова поперек не сказала. И что оно за штуковина, одежка ладная! Вот надела Мария платье, чулки натянула, туфли обула — и словно ее подменили.

Вдруг впервые за многие годы заметил Семен Титыч, насколько густые у жены волосы; не успела как следует их прибрать и, теперь совсем, как в молодости, падают они на спину, может, и не очень аккуратно это, а, ей-богу же, красиво. И хорошо, что не закуталась в платок по-старушечьи.

И все-таки в душе Авдонина было куда больше жалости к жене, чем восхищения. В молодую пору до умопомрачения ревновал ее к встречному-поперечному, а сейчас... неужели и сейчас смогла бы кровь крутым кипятком забурлить в нем, если бы вдруг чей-то особый мужской интерес к Марии почуял?

Неловко почему-то Авдонину, наверное, скорее всего, потому, что уж больно стесненно Мария себя в новом наряде чувствует. Так дожидался этой минуты, а сейчас чуть ли не готов раскаяться. «Эх, в другой раз надо было нарядиться ей без глаз посторонних. Господи, до чего бабу довел...»

Авдонин испытующе глянул на гостя: не разгадал ли писатель его мысли? Стараясь одолеть неловкость, воскликнул, чтоб звучало как можно растроганней:

— Ты погляди, погляди, Евгений Николаевич, какая у меня жена!

Мария вдруг круто повернулась к мужу, даже лицом побелела.

— Да ты что, Мария? Разве я обидное?

Мария вышла в прихожую, вернулась, закутанная в черный платок.

— Сними, Мария! Сними этот проклятый платок. Не доводи меня, Мария! — Семен Титыч почти с плаксивым видом постучал себя по груди. — Я же всем сердцем к тебе, с полнейшим моим, тоись, расположением.

Мария еще туже закуталась в платок, села за стол, остановила долгий внимательный взгляд на госте.

— Денис Ганин правда был у Надюхи? — неожиданно спросила она.

— Вместе приехали, Мария... не знаю, как вас по отчеству.

— Петровна, — подсказал Семен Титыч. — Эх, выпьем по стопарчику. И ты, ты, Мария, тожеть... Вот за тебя в самую первую очередь и опрокинем!

Авдонин пригласил жену выпить больше так, для порядку, не верил, что это возможно, перед ней даже и посуды никакой не стояло. Но, к его изумлению, Мария вдруг потянулась к его стопке и очень трудно выпила все до капли. Семен Титыч какое-то мгновение смотрел на нее с удивлением и острой жалостью, чуть даже шею вытянул, сморщился, потом схватил огурец.

— Похрусти, Мария, с непривычки-то сморить вмиг, окаянная.

Мария словно и не слышала мужа. Закусила капустой и замерла, горестно подперев щеки темными руками со взбухшими венами.

Черный платок, руки мешали Браташу вглядеться в лицо Марии; мешало и еще что-то, похожее на ту пелену, которая порой застилает лик на иконах. И все-таки он угадывал ее иконописную красоту. Удивительно правильно и тонко вылеплено лицо; темно-серые глаза такие, что хоть пиши с этой женщины богородицу. Браташ имел возможность убедиться, что не зря славится эта древняя русская земля иконописной красотой ее дочерей и сыновей — сегодня убедился в этом лишний раз. Для него встреча с Марией имела особенный смысл: он знал ее судьбу.

Так что же случилось с этой женщиной? Что постепенно увело ее от прежней веры и привело к богу? А ведь была же она одной веры с Денисом Ганиным... Или заговорило в душе Марии извечное, неизменное? Именно так говорят те, кто считает, что жаворонок не был и не мог быть на стороне Дениса Ганина. Нет, не тут Браташ намерен искать разгадку. Жаворонок был на стороне Дениса Ганина — так определил для себя Браташ как художественную формулу нечто очень важное в споре о нынешней России.

Но что все-таки случилось с Марией? Да, она в этом споре — клад для противников Браташа. Не зря так упорно держится за нее и Почушкин: потерпеть крах в борьбе за Марию для него сущая духовная катастрофа. Боятся этого и враги Дениса Ганина, те самые по духу своему, кто расстреливал когда-то его отца; из кожи лезут, истошно вопят из-за рубежа, что душа русская не приняла и не могла принять идеалы Дениса Ганина. Видят они оттуда и Марию. Смутно, однако, видят. Вот, мол, вам чудесный пример — Мария. Затмили в молодости ее разум дьявольским бунтом против бога, против исконных российских устоев, ослепили красным цветом, ан нет, все равно заговорило в ней извечное, очистилась от скверны, пришла к богу, отступилась от веры Дениса Ганина.

Ну, Браташ, так что же ты скажешь в ответ? Думай, докапывайся до истины, бейся, Браташ. Ведь то, что ты называешь верой Ганина, — это твоя вера. По твоим убеждениям, если говорить о нынешней России, вера Дениса Ганина не только не иссушила русский дух, а возвысила, обогатила его, не переиначила, нет, а позволила ему небывало проявить себя в революционном историческом подвиге.

Кто может отрицать полувековой подвиг нынешней России? И если ты, россиянин, где бы ты ни жил, находишься в своем мышлении на уровне века — ты не можешь не гордиться тем, что сотворил твой народ. Человек, отрекающийся от подвига своего народа, не носитель духа его, а осквернитель. То же самое может сказать украинец, казах и любой другой, кто понимает величие полувекового подвига своего народа. На принятии или непринятии нашей революции — все проверяется в нынешнем мире, от чего зависит судьба человечества. Не принимаешь, —