В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Вы всегда для меня брат, Денис Денисович, ибо вы человек, — сказал Почушкин, по-прежнему перебирая пальцами на коленях, словно еще более чутко что-то нащупывая. Внимательно посмотрел в сторону Браташа взглядом, полным сердечной доверчивости, полнейшего расположения. Как бы удивившись, что не получил в ответ необходимого душевного движения, опечаленно нахмурился.

— Назваться братом, дело, по-моему, очень серьезное, — рассудительно сказал Денис Денисович, пока словно бы не ставя под сомнение искренность собеседника. — Обычно, если это не просто там всяческие пустые красивые речи, люди делами подтверждают свое братство, другой раз кровью даже.

— Во, во! На фронтах, бывало, как умоются два солдата общей кровью — так навек после этого братья! — сказал Авдонин и постучал по груди напротив сердца от избыточного воодушевления: уж кто-кто, а он познал суть солдатского братства.

— Вовремя, Семен Титыч, пришлась твоя подсказка. — Старик Ганин расчистил перед собой место на столе, облокотился, поближе наклонясь к Почушкину. — А когда же вы, Кирилл Ксенофонтович, подтвердили в жизни свое братство Денису Ганину, идеям которого вы якобы вполне сочувствуете? Кровью за мои идеи вы не обливались, в воз мой, сколько помню себя и вас, не впрягались. Мало того, пытались и пытаетесь увести от меня или от таких, как я, вот, допустим, от Надежды Ивановны, очень даже необходимых нам помощников. Допустим, ту же Марию — женку Семена Авдонина.

— А меня-то разве мало исподволь, тихохонько так, незаметно науськивал на ту же Надюху? — обличал Авдонин. — Да и на тебя, Денисыч, тоже!

— Выходит, неувязочка получается с нашим духовным братством, — с притворным огорчением развел руками Денис Денисович. — Может, устраните неувязочку? Придется приводить доказательства нашего братства. И не какие-нибудь там из словесной белиберды, а фактические. — Подмигнул Браташу: вот это я задал ему задачу. Потом положил руку на спину сына, заглянул ему в лицо, как бы прося извинения.

Аркадий Денисович почувствовал это, сказал с острой досадой:

— Зря, батя, ты затеял все это...

— Мне стукнуло семьдесят лет! — несколько торжественно объяснил свое душевное состояние Денис Денисович. — Сегодня многое подытоживаю. Хочу и в этом уточнить мой самый важный итог, коль уж заговорили тут про мою веру-идею. Итак, гражданин Почушкин, назвались груздем — полезайте в кузов. В чем же вы мой духовный брат? В единокровном родстве, насколько известно, мы не состоим.

Почушкин поднял лицо, посмотрел на потолок, перевел взгляд на Дениса Ганина; в глазах его не чувствовалось растерянности или чрезмерного напряжения мысли, — похоже, он заранее абсолютно уверен в своей правоте, а если чем озабочен, то лишь тем, чтоб не слишком подчеркивать свое превосходство: и рад быть наравне с вами, да вот несчастье, не можете вы до моей духовной высоты дотянуться.

— Беда ваша, Денис Денисович, в том, что вы по-мирски понимаете братство людское, — наконец сказал он с печальным сочувствием, — братство своекорыстное, требующее услугу за услугу — я тебе сделал добро, будь любезен, сделай мне добро и не меньше. А на безответное добро не способны.

— Нет, гражданин Почушкин, не в услуге дело! — протестующе повел рукой Денис Денисович, как бы отсекая нелепый довод противника в споре. — И не просто добро за добро, не в том наше великое братство коммунаров. Ты можешь даже в чем-то быть моим личным неприятелем, можешь пальцем не ударить, чтобы сделать что-то сугубо лично для меня. А вот для общего нашего дела, для идеи моей — тут уж не щади даже жизнь свою! Вот тогда ты мой брат!

— Это и у нас: «Боже, жизнь, возьми — она вся тебе принадлежит». Только у нас всегда живет мысль о неоплаченном долге перед богом. А вы под общим делом все-таки разумеете себя, мирского человека, интересы грешных своекорыстных людей. Гордитесь вкладом своим в общее дело. Даже тем гордитесь, что жизнь за общее дело готовы отдать. А этим гордиться нельзя, потому что в такой гордости таится духовная корысть, которой питается скверна тщеславия.

— Так что же вы напрашиваетесь к нам в братья по духу, ежели мы такие скверные? — все круче закипал Денис Денисович.

— Такие люди, как вы, Денис Денисович, или как Надежда Ивановна, предрасположены к глубокой вере. У вас принципы есть. Да к тому ж коммунистические идеалы тоже к братству зовут, к равенству. Вам осталось пройти по стезе возрождения куда меньше, чем другим падшим тварным людям, безнадежно погрязшим в скверне мирских страстей и страстишек. Как знать, как знать, насколько еще возвысит вас нравственно предопределенность ваша к глубокой вере. Может, и вы... вы тоже придете к Христу.

— Видала, Надежда Ивановна, какие улыбаются нам перспективочки? — со злой конфузливостью спросил Денис Денисович.

— Только не просто это, очень не просто, — продолжал Почушкин, прикрывая глаза рукой для глубокой сосредоточенности. — Вот вы, Денис Денисович, гордитесь тем, что ради других людей упорно тяжкий воз везете, как выражаетесь, для общего дела. Оглядываетесь сегодня на свой семидесятилетний жизненный путь, итоги подводите. И вас гордыня ложно в собственных глазах высоко, очень высоко поднимает, тогда как нравственно вы вниз падаете, потому что свои добрые дела для людей вы себе, своим усилиям приписываете.

— Но то, что сделал я, это сделал все-таки я, а не дядя. Или я уже и не могу по-человечески порадоваться на празднике моем, что жизнь прожил все-таки не зря, кое-что сделал для общего дела, внес свой, свой личный вклад. К тому же я ценю тех, кто, быть может, куда больше меня сделал, и заслуг их себе не приписываю. Так что, выходит, зря вы меня по этой вашей божьей лестнице кубарем вниз спускаете.

— Если бы вы знали, что каждое ваше доброе дело — не ваша личная заслуга, а божья благодать. И коль бог руками вашими добрые дела делал, а это истинно так, то я не могу не испытывать самого братского чувства к вам, хотя вы и погрязли в великом грехе — в гордыне вашей. Даст бог, одолеете грех свой. Я все равно люблю вас, как брата, и всегда буду любить, даже если вы сейчас оскорбите меня или поднимете на меня руку. Спросите у сына вашего, способен ли он не воспламениться к вам хоть на мгновение враждой, коль сделаете вы ему упрек горький или по мирской привычке своей покараете его словом суровым? А я не способен. Нет у меня к вам вражды и никогда не будет.