В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Надежда Ивановна хмурится, верно бы казнит себя, а за что, и сама не понимает.

Впрочем, почему же не понимает, перед собой-то зачем душой кривить, все дело как раз именно в нем — Аркадии Денисовиче Ганине.

Началось это месяца три назад. Вошел он как-то в дом поздним вечером с таким видом, будто кто-то преследовал его.

— Что с вами, Аркадий Денисович, не волки ли по пятам гнались? — спросила Надежда Ивановна, сузив глаза, ну, самую малость, ровно настолько, чтоб в меру и насмешливой быть и строгой. А у самой волнение непонятное теснит грудь: не то незваного гостя испугалась, не то еще какая причина...

— Хуже, чем волки, — ответил Аркадий Денисович, а сам на сапоги, грязью заляпанные, конфузливо смотрит. Вскинул лицо, глянул с отчаянием прямо в глаза хозяйке. — От себя убегаю, Надежда Ивановна, от самого лютого для меня зверя...

«Если пьяный, выгоняй вон, — мысленно приказала себе Надежда Ивановна, — а если трезвый...»

Неуверенно поднялась со стула, медленно подошла к Ганину.

— Значит, зверь этот диковинный гнал вас, гнал и ко мне в дом загнал?

— Выходит, так, — с тягчайшим вздохом подтвердил Аркадий Денисович. — Если не ко времени... уйду, дай только воды напиться.

— Не горит ли все внутри с перепою?

— Нет, Надежда Ивановна, нет. Месяц уже ломаю себя, сегодня чуть-чуть не сорвался. Стыдно, конечно, признаваться, но, может, потому и вломился к тебе в такой поздний час...

— С чего бы это именно ко мне? Кажется, самогонкой из-под полы не торгую... — Зябко повела плечами, женственная, на миг обессиленная. — Все-таки почему ко мне?

— Да потому, что человек ты, Надежда Ивановна, человек...

— Ну да, человек, — снова усаживаясь на стул, повторила Надежда Ивановна со взглядом, не то вдаль устремленным, не то обращенным к себе. А коль и в себя — все равно далеко куда-то глядела. И вдруг повелительным жестом показала в угол у порога: — Снимай вон там сапоги, умывайся и, если уж пришел, потолкуем, а я чай приготовлю.

Пил чай Аркадий Денисович молча, казалось, даже забыл, где находится.

«Разлуку со Светланой никак пережечь не может», — сочувственно подумала Надежда Ивановна. И, как бы расслышав ее мысли, Аркадий Денисович откинулся на спинку стула, сказал, глядя в потолок:

— Светлана моя... опять в гору пошла. Назначили заведовать облоно, квартиру возле театра дали...

Надежда Ивановна подождала, пока наконец гость оторвет взгляд от потолка, сказала ровно, рассудительно:

— Что ж, правильно сделали. Талант у нее. Не казенно людьми руководит. Я знаю, любили ее комсомольцы, полюбят и учителя. Сама-то она учительница прирожденная, школу знает.

— Соколова работа. Это он ее пристроил.

— Доносов еще никому не писал? Так и так, любовницу Соколов пригрел...

Аркадий Денисович яростно погрозил пальцем:

— Ты мне эти штучки брось! Это не любовница... это любовь...

Надежда Ивановна не донесла чашку с чаем до рта, осторожно, будто боясь разбить, поставила ее на блюдце, пристально разглядывая Ганина.

— Это вы серьезно? — тихо, очень уважительно спросила она, снова переходя на «вы». — Я в том смысле, точно ли вы именно так думаете? — После долгого молчания добавила, дотрагиваясь до локтя гостя: — Я вас не обидела?

— Видишь ли, Надежда Ивановна, удивление твое и понятно мне, и обидно, конечно. Кому не обидно, когда в нем уже... человека не предполагают.

— Что вы, Аркадий Денисович! Я же отлично понимаю: быть вам тут объективным... не просто, очень не просто.

— Прошлой осенью бродил я по лесу с ружьишком, первый снежок выпал. Блуждаю по заячьему следу, а сам бог знает, о чем думаю, ненависть к Соколову душит. Раздвигаю кусты — что за наваждение? Соколов на поле стоит. Ногой в землю мерзлую стучит, нагибается, руками по снегу шарит. И так мне дурная кровь в голову ударила. Надо бы по-волчьи в кусты, а не могу, хочется мне хоть как-то с ним счеты свести. Поглядел в одну сторону, в другую, приметил, газик далеко стоит, а от него цепочка следов по первому снегу. Подошел я к Соколову, шапку приподнял: наше вам с кисточкой. Он тоже головой кивнул, усталый такой, хмурый. Я возьми и спроси: «Как здоровье, Анатолий Петрович? Больно плохой вид у тебя». — «А черт его знает, не прислушиваюсь ни к печенкам, ни к селезенкам, некогда как-то», — отвечает он. «А что потерял в этих гиблых местах? — спрашиваю. — Вроде бы ищешь под ногами что-то». — «Покой потерял, Аркадий Денисович. Видишь, сколько свеклы под снег ушло...» — «Неужели только свекла эта проклятая покой у тебя отняла? — с намеком этаким вопрос задаю. — Не научился еще по-буяновски за грехи подобные головы снимать?» — «Лучше головы не снимать, а умные находить — это более верный способ порядка добиться, — отвечает он. — И свою к тому же терять не надо...» — «Потеряешь! — предрекаю ему. — Все равно рано или поздно потеряешь. Пойдешь по буяновской дорожке и ты. Бессонница еще не одолела?» — «А как у тебя насчет сна, Аркадий Денисович?» — интересуется он. — «Богатырский! — хвастаю я. — Особенно когда стаканчик хвачу. Сотрясаю храпом всю округу». А он мне в ответ: «Уж лучше потерять сон, как Буянов, чем сотрясать храпом всю округу, как ты», — и пошел от меня к своему газику. Я ему в спину кричу: «Буянов начал с одной таблетки против бессонницы — кончил шестью. Смотри, не доходи до шестой — роковая!»

«По-прежнему велеречив, — отметила для себя Надежда Ивановна, — прямо чтец-декламатор».

— Когда дурная кровь отхлынула, паскудно стало на душе, не просто стыдно, а вот именно паскудно. Уж больно мелконьким сам себе показался. И тут вдруг пришла спасительная мысль. Не припомнишь ли, Аркадий Денисович, кто кому первый дорогу перешел: он тебе или ты ему? Ты, ты ему, дьявол тебя побери, ты! Даже злорадство испытал, облегчение: не у меня отняли, а я, именно я отнял. После этого и дальше мысль потекла, уже как будто почище. Любили друг друга два человека, а ты, уж не поймешь, как вышло, нахрапом влез, разломал все, как медведь, да еще при этом счастье личное тебе на блюдечке подай. А вот этого не хочешь? И сам себе со