В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Убери куделю, а то головешкой подпалю, — запротестовал Полухин.

— Огонь, наверное, возьметь, — рассудительно предположил Авдонин. — Эх, назначила бы меня Надюха и вправду главным лицом на том механизированном току. Поверите, тропу вот таким кольцом вокруг него протоптал, все хожу, голову к небу задираю, любуюсь. На той неделе без всякого, тоись, на то разрешения лестницу в голубое покрасил, наверх прямо к небу ведеть... Открыл дверь на верхотуре, а там вместо Почушкина с его господом богом — сортировки! Ни одну машину ноне так не люблю, как вот энту. — Как бы ввинтил палец в лоб. — Привод от нее незримый прямо вот сюда идеть, со смыслом, тоись, стал быть, для меня машина...

* * *

Искупавшись перед сном, Кондрашов долго сидел на берегу озера. Мысли его упрямо возвращались к разговору с Соколовым в райкоме партии. Кондрашов был наслышан об операции «горькая редька», которую провел Анатолий Петрович в соседнем районе за день раньше. Что ж, может, кое-кто и назовет эту операцию чудачеством, но только не он, Кондрашов. Не назовет чудачеством и то, как изображал сегодня Анатолий Петрович американца с сигарой в зубах: поделом дал прикурить. Немало горьких слов наговорил он сегодня. И все-таки был человечным. Когда-то очень ценил в себе Кондрашов такое вот сочетание: суровую требовательность и человечность. Но со временем, похоже, очерствел. И потому получил и еще один великолепный урок при встрече с Дарьей Комарковой. Тут Соколов, видимо, и себя казнил, сам решил отведать горькой редьки. Вот этим и согрел сегодня не только Комаркову, но и его, Кондрашова.

Александр Степанович еще раз искупался и лег в сено.

Ночь не принесла прохлады. Даже в шепоте сена чувствовалась дневная солнечная страсть июльского зноя. Наплывавший время от времени ветер с трудом перекатывал над поймой тугие волны запахов скошенных под вечер трав.

Никто не нарушал молчания, погружаясь в дремотную, хмельную тишину подлунного мира, даже Авдонин перестал балагурить. Перед тем, как улечься, долго гадал: идти ли домой, чтобы жена «зазря поклеп не возводила», или уснуть на воле? Выбрал волю.

Не то воспоминанием, не то сновидением Соколову явились крыши домов Вознесенского, поднятые миражем. Корежит крыши мираж, как бересту огнем, струится над ними синеватое марево. И охватывает душу тревога — пожар! Еще минута-другая, и вспыхнет над крышами пламя. А там под одной из них — Светлана. Надо бежать, скорее бежать туда...

Анатолий Петрович вскидывает голову, приподнимаясь на локтях, и снова обессиленно падает в горячее сено. Дремота отступает, а тревога становится еще острей.

Едва ли Светлана спит сейчас. Авдонин небось сказал Калинкиной, кто собирался заночевать у этого озера. А если знает Калинкина, значит, и Светлана знает. Наверное, так.

Дремотно и одуряюще хмельно в подлунном мире. Снова в затуманенном сознании всплывают искореженные миражем крыши. Струится бездымное пламя. Пожар!

Соколов вздрагивает, проводит руками по мокрому потному лицу. А что, если все-таки пойти туда? Потихонечку подкрасться к дому Калинкиной. Зачем? Э, кто на это ответит. Если бы можно было подчиняться только рассудку...

Будто стогом сена, тяжко навалился сон. Анатолий Петрович продирается к воздуху, мечется. Хотя бы глоток воды. И когда затих, измученный, вдруг увидел целое море. Все залито в подлунном мире водой. Пей, сколько хочешь. И Соколов пьет, долго, жадно. А жажда никак не проходит. Не хватает того последнего единственного глотка, после которого можно передохнуть облегченно и сказать себе: все, я спасен.

Возникает во мгле лунного марева Светлана. Вот оно, ее лицо, руками дотянуться можно. Анатолий Петрович протягивает руки, но перед ним пустота.

Соколов просыпается. Какое-то время не может понять, где он. В реальный мир возвращает его отчаянный храп Авдонина. «Вот уж у кого сон праведника», — проходит разрядкой шутливая мысль. Разрядку приносит еще и глубокий, на полную грудь вздох: все-таки дает себя знать утренняя прохлада. Светает. Подлунный мир с его вязкой дремотностью распался. Голосят в стороне Вознесенского петухи. Луна, как бы истаявшая за ночь, скорее похожа на крохотное прощальное облачко.

Соколов искупался в озере, оделся и пошел по выкошенной пойме в сторону Вознесенского. Нет, он не собирался подходить к дому Калинкиной. И все-таки ему необходимы были эти размашистые шаги в сторону Вознесенского. «Ишь как расшагался, — не очень злобиво подшучивал над собой Анатолий Петрович, — так расшагался, будто знаешь, где суждено присесть...»

Вошел с ходу в глубокую невыкошенную мочажину. На жесткой траве довольно обильная роса. Оглядевшись, направился к зданию механизированного тока. «Так вот о чем вчера с таким увлечением рассказывал Авдонин, действительно громадина».

Анатолий Петрович остановился у лестницы, окрашенной в голубой цвет. Прозвучали в памяти слова Авдонина: «Наверх прямо к небу ведеть». «Ну что ж, к небу, так к небу», — сказал себе Анатолий Петрович и начал подниматься вверх.

Площадка на крыше просторная, с перильцами. За мглистой полосой на горизонте едва розовеет заря; похоже, что она так и не успеет разгореться, потому что небо светлеет на глазах. Вот-вот покажется солнце и хлынет в пойму зной.

А пока все еще чувствовалась утренняя прохлада, особенно здесь, наверху. По увалам и распадкам полз белесый туман; пойма, усеянная многочисленными стогами, просматривалась бесконечно далеко.

Соколов проследил с высоты наблюдательной площадки за дорогой в Зародное. Вон за тем лесом, синеющим вдали, родное село Комарковой. Вчерашняя встреча с Дарьей Николаевной не уходила из памяти.

С каким душевным тактом повела себя эта старая женщина, когда сели гости за ее стол. И Агафон ни в чем не сфальшивил, будто и не было тягостного начала их встречи.

Кондрашов все порывался к бурному покаянью:

— Прости, Дарья Николаевна, сам не пойму, как позволил, чтобы у меня под носом так тебя поносили! Да еще в районном клубе.

— Будя об этом, — почти строго сказала Дарья Николаевна, исподволь наблюдая за Соколовым.

Анатолий Петрович оглядывал убранство дома Комарковой, отмечая прежде всего удивительную опрятность, свежесть и крестьянскую его неприхотливость. Правда, в углу стоял телевизор «Темп-2», а на грубо сколоченной тумбочке сверкал никелем транзистор. Но что больше всего привлекало внимание Соколова, так это небольшой портрет Буянова в простенке между двумя окнами, в самодельной деревянной рамке, скорей всего изготовленной Агафоном.

Дарья Николаевна перехватила взгляд Соколова, сказала:

— Это он уже перед самой кончиной. Глаза-то, видите, совсем не свои... Бывало, приедет, я ему про дела, а он говорит: давай помолчим,