В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Их было четыре — заросших угрюмых человека, четыре смерти отца, четыре смерти Дениса. Расстреляли коммунара и закурили цигарки, глумливо ухмыляясь его сыну, не предчувствуя возмездия. А возмездие... вот оно — грянул из ржи залп, и все четверо повалились наземь, так и не успев разрядить свои обрезы в Дениса. Слишком долго тешили себя глумлищем бандиты: пусть, мол, смотрит сын на мертвого отца, пусть еще немного побудет живой, чтобы умереть первый раз не от пули, а от горя и страха. И уж во второй раз погибнет от пули после того, как захлебнется наконец неуемный жаворонок и грянут выстрелы.

А жаворонок в синем небе все звенит и звенит, и, поди, казалось бандитам, что птаха эта на их стороне — выматывает тоненькой струйкой душу из второго смертника-коммунара, и чем дольше будет стараться, тем страшнее мучения их врагу. Но грянул залп, и упали замертво четыре бандита, не успев оборвать еще одну праведную жизнь. Подоспели друзья Дениса Ганина, словно подплыли в волнах золотой ржи, вот их как будто и выкликал, изнемогая, жаворонок. Не значит ли это, что в тот немыслимо тяжкий для коммунара миг на его стороне оказалась сама душа России?

Вот стоит он у заветной сосны, как задалось тебе в твоем воображении, и в глазах его глубоко-глубоко, за далью лет боль расставания с отцом, боль расставания с жаворонком, с Россией. А еще в его глазах ненависть к четырем врагам, полагавшим, что жаворонок на их стороне. А еще в его взгляде такой огонь, который, быть может, светился лишь у самого протопопа Аввакума («Не отрекусь!»), пусть не с раскольническим сумраком, но с такой же неукротимостью, с такой же силой духа, а может, куда посильней, потому что вера русского человека Дениса Ганина была не слепой, исступленной верой самосожженца-фанатика, а светлой верой коммунара. «Не отрекусь!»

Песня жаворонка, клятвенное «Не отрекусь!» и полувековой путь России...

Стой, не спугни, не спугни самую главную на сегодня догадку. Да, ему, Браташу, больше чем необходимо доказать, что жаворонок в ту страшную минуту был на стороне коммунара. Это много. Это, если хотите, для него, Браташа, очень веский аргумент в споре не на жизнь, а на смерть с теми, кто где-то там, вдали от России, называя себя россиянами, проклинают коммунара Ганина и доказывают, что жаворонок никогда не был и не мог быть на его стороне.

Ну что ж, Браташ, слушай звон колокольчика, жаворонка слушай, сосна уже позади, а может, еще впереди, потому что спор свой непростой о новой России ты не закончил, а только начал...

Не близок путь в Серпилино через снежную замять. И Звездолоб унял свой бег, и Денис Ганин поутих, и Браташ вернулся к реальному миру. Нет колокольчика, нет песни жаворонка. Зато есть чувство, что сумел пробиться к чему-то очень важному в решении главной темы. Надо судьбы писать, судьбы. Вот он перед тобой — человек-судьба...

* * *

Надежда Калинкина пришла домой из правления колхоза, отряхнула от снега одежду, разделась, вытерла полотенцем мокрое лицо и замерла у своего заветного окошка, за которым бушевала снежная вьюга. Снег на улице мокрый — ударит по стеклам и тут же сползает и снова пуще прежнего влепит.

Надежда Ивановна тут, у окна, а душою — там, с Михаилом. Возникают в воображении, как запомнились с детства из сказок, страшные видения. Вот вылез из озера, промерзшего до самого дна, злой-презлой водяной, а навстречу ему выгнанный буреломом из мещерского леса обалделый леший. Обезумел леший, ладошками деревянными по сучковатым коленкам колотит, бородой трясет, камаринского выкамаривает, сухолядый, скрипучий. А вот пошел уминать сугробы с мерцающими голодными глазами медведь-шатун, полетели выдутые вьюгой из дупел диковинные хищные птицы.

Стоит Михаил по пояс в сугробе, глядит на дно оврага, где не то снег клубится, не то сцепились насмерть леший с водяным, не то медведь-шатун волчком завертелся, потому что жалит вьюга его страшнее черной тучи пчелиного роя.

Стучит вьюга в окошко, а вдова солдатская очнуться не может, обморили души наплывшие страхи. И чем острее они, тем реальнее представляется тот, который навсегда ушел, и потому осталось ей одно утешение — страдать за него, мучиться в распаленном воображении его муками, казниться мыслью, что никак не может оберечь ни от медведя-шатуна, ни от лешего с водяным, ни от диковинной хищной птицы.

Плачет заяц, защемленный в капкане, и слезы текут по лицу вдовы-солдатки. И пусть текут, потому что нельзя те слезы слишком долго копить — может найти помрачение.

Да и метель, поди, потому и начинает гулять по бескрайним русским полям, чтоб почуяли даже в могилах солдаты, как рвут от горя свои косы их жены и матери, как припадают к могильным холмам и укрывают их белым-белым...

Что ж, можно по-всякому понимать русскую вьюгу-метель, смотря какой настрой на душе. Бывает, что и в горе и в разудалой радости она одинаково до каждой снежинки родная. Можно и такое себе представить: поднимаются, разбуженные яростной метелью, краснозвездные солдаты из могильных холмов и снова мчатся лавиной все туда же, туда — на иноземцев незваных, пришедших с огнем и железом. Много здесь вражья полегло, и русская вьюга леденит их прах, уже давно сгинувших в тысячный раз убивает. И пусть тот из них, кто чудом из России ноги унес, кто сны кошмарные, войною навеянные, видит, проснется в холодном поту и послушает далекую русскую вьюгу. И если представит поднятых из могильных холмов краснозвездных солдат, то побежит стучаться во все двери своих соотечественников, чтобы оберечь от похода «дранг нах остен» даже тех, кто стал живой сутью вот только что в теплой постели после зачатья.

Что ж, по-всякому можно представить себе русскую вьюгу-метель, по-всякому...

* * *

Не скоро Надежда Ивановна очнулась у своего окошка, пошла на кухню, приготовить обед. Очистила всего лишь одну картошину, снова подошла к окошку, теперь уже не тем внутренним слухом вьюгу послушать, как было несколько минут назад, а по-житейски. Однако и сейчас донимало ее смутное беспокойство.

Зимний день короток, скоро стемнеет, и тогда на улице в такую метель даже собака заблудится, а человек и подавно. Но все-таки о каком человеке она беспокоится? Неужели об Аркадии Ганине? Уехал, наверное, к отцу во Мшары, обязан