В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

взъерошенный. Тамара знала, что он в застолье иногда перебирал лишку, все старалась убрать от него стакан, просила закусывать. Рубанюк благодарно ей улыбался и опять мрачнел. Массивное лицо его с коричневой, будто тисненой кожей становилось все тяжелее, желтоватые и круглые, как у тигра, глаза медленно пропекали каждого, кто привлекал его внимание. Особенно не давал он покоя своим взглядом Красавину; все смотрел и смотрел на него исподлобья и словно бы удивлялся, как это еще до сих пор не пахнет паленым. Красавин старался не замечать его взгляда, но Тамара чувствовала — что-то тут происходит неладное.

— Я знаю, что значит художнику-актеру все время идти на ходулях, — говорил Красавин с негодованием, о котором иначе не скажешь, как то, что оно благородно. — Да, это высоко, порой очень высоко, если ходули непомерно длинные. Зато как бывает низко, когда в конце концов падаешь. Я знаю, что происходит с душой артиста, когда от него требуют, чтобы он не как-нибудь, а по системе Станиславского совершал перевоплощение из живого человека в железобетонный монумент. Попробуйте заморозить в себе кровь, остановить дыхание до синюшности в лице, и вы узнаете, какая это пытка! И тысячной доли я не желаю вам испытать всего этого. Но попомните мое слово, вас заставят по той же системе Станиславского превратиться именно из царевны в лягушку, а не наоборот. Да, заставят, если вы позволите злым волшебникам себя одурачить, как позволили это мы. — Внимательно посмотрел в сторону Рубанюка, налил в его стакан водки, поднял свой, лучась огоньком сообщничества. — Думаю, Серафим Сергеевич, что они наш горький опыт учтут.

— Мила-а-а-ай! — Рубанюк вскинул руки, будто хотел крепко обнять собрата по сцене, но тут же засунул их в карманы, нахмурился. — Надо, надо бы, чтоб они учли наш горький опыт. А ты хорошо помнишь, как мы его накапливали?

— Ну расскажите же наконец, когда и где вы были знакомы, — попросила Тамара, смутно надеясь узнать какую-то важную и, главное, приятную для нее тайну.

«Не может быть, чтоб эти люди не ценили друг друга», — думала она, переводя нетерпеливый взгляд то на Красавина, то на Рубанюка.

— Да уж расскажу, — загадочно пообещал Рубанюк и вдруг запел: — Как во городе было во Казани...

Сердце у Тамары упало: нет, тут, кажется, все-таки быть скандалу, Рубанюк затевает что-то недоброе.

— Вы пьяны, Серафим Сергеевич, — сказал Красавин, одолевая нервическую усмешку.

— Ты всегда отличался удивительно зорким глазом. Нет, вы поглядите на него, — приглашал широким жестом Рубанюк изумленную молодежь как бы полюбоваться редким явлением. — Все видит, бестия! Особливо, когда на его глазах происходит нравственное падение человека. Вот извольте убедиться... заметил, что его бывший лучший друг... пьян.

— Ну зачем вы так? — запротестовала Тамара и даже подвинулась вместе со стулом к Красавину, словно хотела показать, что берет его под свою безоговорочную защиту.

— Ты помнишь, какая была у нас дружба? — между тем вопрошал Рубанюк, напряженно вытягивая шею к Красавину. — Эх, мила-а-ай! Как же это тебя угораздило приехать именно в тот театр, где обитает такая тигра, как Серафим Рубанюк. А я же знаю, как ты сам, без всякой там системы Станиславского, взял да и перевоплотился из моего лучшего друга в губителя. В каком это было году, дай бог памяти, тыща девятьсот тридцать...

— Я прошу объяснить, что здесь происходит! — наконец возмутился Саша Николаев, дав волю своему басу.

— Успокойтесь, Саша, — мягко попросил Красавин, — просто Серафим Сергеевич сейчас возьмет себя в руки, пойдет домой, проспится...

— Да, да, тигра пойдет баиньки, и все уладится. Э, нет, Вениамин Александрович, дудки! Ты и понятия не имеешь, какая мина сейчас под тобой взорвется. — Рубанюк ткнул пальцем в пол под ноги Красавина: дескать, на мине, приятель, стоишь, и секунды твои сочтены. Повернулся к Саше Николаеву, чмокнул его в лоб. — Поверишь ли, Сашок, были мы с этим человеком не разлей вода. Правда, спорили до умопомрачения. И на людях схватывались, и особенно один на один. Не нравилось Вене Красавину, что в голове моей завиральные идеи водились. Так, по крайней мере, полагал он, что идеи мои более чем предосудительны. И скажу я вам... любил я его за прямоту, за яростную убежденность его. И если какое сомнение у меня возникало... я ни к парторгу, ни к комсоргу, ни к батьке родному, а к нему, Вене Красавину! Знаю, поцапаемся. Но уж больно искренность его была мне по душе. Глаза горят, лицом бледнеет. На костер такие люди за свои убеждения идут! Вот такого я был о нем высочайшего мнения. — Медленно повернул к Красавину тяжелую седую голову с подпалинами за ушами, снова прожег его желтыми точками тигриных глаз. — Ты и не подозревал, как я любил тебя, верил тебе, хотя и спорил с тобою. А потом... потом мы расстались. Тебе, конечно, известно мое исчезновение из театра на несколько месяцев. Да, я был там, где просвечивали «мрачные потемки» моей души, как ты аккуратненько докладывал в своих...

Рубанюк болезненно сморщился, всем своим видом показывая, как ему трудно произнести слово «донос».

— Но я родился в рубашке, Красавин. Дело мое попало к настоящему человеку, с которым я сдружился навек. Вот он меня и оградил от напасти. Так и вышло... потерял друга мнимого, а нашел истинного. Я тебе даже в какой-то степени сейчас благодарен. Я узнал преотличного человека. Теперь он уже на пенсии. Иногда вместе рыбалим и о жизни толкуем. От него не так давно я и узнал, кому раскрывал душу, перед кем исповедовался. Может, и не имел он права о том говорить и мне лучше было бы тоже помолчать. Но ты допек меня сегодня своим рассказом о злых волшебниках, о лягушке да царевне, да еще к тому же о нашем горьком опыте. Допек, язви тебя!

Красавин, поначалу оглушенный, теперь сидел в кресле подчеркнуто расслабленный, с застывшей улыбкой человека, который выбирает лишь подходящий момент, чтобы неожиданно изловчиться и... Тамаре казалось, что даже сердце ее отсчитывает те последние секунды, после которых Красавин вдруг погасит улыбку и такое скажет в ответ, что Рубанюк грохнется на колени и попросит с пьяной слезой прощения.

Стучит сердце Тамары, еще, еще, еще один удар, самый последний до решительного слова Красавина. А он молчит, как прежде, и от этого можно сойти с ума. И чтобы не сойти с ума, Тамара вскакивает