В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

знаешь в чем? Вот он, кажется, весь из противоречий соткан. Но при этом удивительно цельный, ни в чем никогда не изменил себе. И уж будь уверена... ненависти на тех, кто души людские, как пыль из мешка, вытрясает, у него хватило бы на тысячу лет. Буржуа он ненавидел, может, больше по нравственным мотивам, чем по каким-либо другим, но уж люто ненавидел! — Браташ встал, подошел к зеркалу: — Зарос я, Тамара. Бродяга бродягой. Сейчас же в ванную...

Тамара вдруг положила голову на колени Браташу, запрокинула обеими руками волосы, обнажая затылок.

— Руби! Голова моя на плахе...

— Или в чем повинна перед мужем? — шутливо спросил Браташ.

Тамара долго молчала. Потом вскинула голову, напряженно всмотрелась в глаза мужа.

— Ты знаешь, кто сегодня ко мне приходил? Красавин...

И вспомнилось Браташу, как сказала ему первая его жена о Боголюбове:

«Евгений, он приехал сюда».

«Боголюбов?»

«Да».

«За тобой?».

«Да».

«Уедешь?»

«Да».

Неужели и сейчас прозвучит такое же «да».

— Что же ты молчишь? — тормошит мужа за плечи Тамара.

— Уйдешь к нему?

— Я?! К нему?! Ты что, с ума сошел... Ох, Браташ, все-таки вымажу я твою физиономию горчицей...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Агафон хлопочет по хозяйству, а сам нет-нет да на старуху свою поглядывает: присела у стола перед раскрытой книгой, уже, поди, час прошел — ни одной страницы не перевернула, смотрит куда-то в окно и не шелохнется, будто окаменела. Одни глаза живут, то словно бы вопрошают о чем-то, строго так, неотступно, то вдруг заскучают — пусто в них, как в брошенном доме.

Агафон вздохнул, над пилой склонился, решил поточить зубок-другой, снова кинул взгляд на Дарью. А в глазах ее уже вспыл какой-то горячий. Агафон даже напильник в сторону отложил: кто ж знает, что в ее голове так сильно распалилось, может, доброе вспомнила, а может, и обидное. Бывает же так: сдует, как ветром, невеселой думой золу с отболелого, ан уголек обиды тут как тут, все еще не потух, пуще прежнего обжигает. Окликнуть бы Дарью, к сегодняшней домашней жизни вернуть, не напали бы на старуху головные боли от такой задумчивости, но боязно, вдруг осерчает. К тому ж стала она какая-то невнятливая, говоришь ей о деле, а она смотрит на тебя и словно не узнает, от мыслей своих никак не может уйти.

Еще один зубок наточил Агафон, приподнял пилу острием вверх, прицелился на бороздку развода. Не везде ровная бороздка, надо бы разводку найти, выправить.

Отложил пилу, опилки железные стряхнул с колен и опять глянул на Дарью: в глазах старухи уже тоска смертная светится. Э, нехорошо выходит, надо бы делом ее занять, а то и разнемочься может от такой неподвижной задумчивости.

— Кудый-то разводка подевалась?

Молчит Дарья.

— Разводка, говорю, запропастилась. Не пойтить ли нам дровишек маленько попилить?

И опять ни слова в ответ. Крякнул Агафон, надел полушубок, шапку нахлобучил, вышел из дома, постоял на крылечке. Видит, по снежной тропе парень какой-то на мотоцикле к дому их пробирается.

— Дарья Николаевна дома?

— А на что тебе? Аль опять на слет какой позовешь? Не трогай ее, отвыкла она летать по белу свету.

Сказал Агафон эти слова сердито, а сам совсем другое в уме поприкинул. «Может, и к добру гонец? К людям она привыкла, чтоб гомонило все вокруг. Пусть, коль позовут, едет. Так ить вроде бы уже и отвыкла. Нет, пусть лучше не едет».

— Нету, нету ее. В Вознесенское чегой-то к Калинкиной поехала.

— Я примчался за ней от Надежды Ивановны. Беда там у нас! — сказал парень и для пущей убедительности сорвал шапку с головы, крепко к груди прижал. — Послушница ее слегла.

— Послушница? — спросил Агафон, соображая, как ему поступить в таком непредвиденном случае. Что такое для Дарьи корова Послушница, он хорошо знал; пожалуй, надо сказать, а то беды не оберешься.

— Входи в дом, сам докладывай.

Дарья Николаевна встретила гонца таким взглядом, будто давно ждала его, оглядела парня с ног до головы: ладный такой и лицом пригож, волосенки белесые, как у бычка, надо лбом с зализом, аккуратно подстрижены.

— Никак муженек Лизы Симуковой?

— Он, он самый, — радушно подтвердил гонец. — Только Лиза уже не Симукова, а Копылова. Под моей, стало быть, фамилией у нас дальше с ней жизнь пойдет.

— Слыхала. Без меня, значит, свадьбу сыграли...

Парень покраснел.

— Забыли, значит, старую, — еще тише сказала Дарья Николаевна. — Ну ничего, ничего, я это так, к слову пришлось. Береги Лизу-то, береги, сынок.

— Да у них Послушница твоя слегла! — не вытерпел Агафон, ударил укоризненным взглядом Копылова. — Чего с коровой, рассказывай...

— Послушница? — смятенно спросила старая. — Господи, что же с ней... Никак, меня пережить не хочет.

— Ну вот, запричитала, — совсем раздосадовался Агафон.

В десять минут собралась Дарья Николаевна в дорогу, как подменили старуху: быстрая, шустрая, наказы Агафону дает, чтоб не волновался, если не скоро приедет. И тут же допытывалась у Копылова, как ведет себя Послушница, чтоб хоть немного догадаться, в чем ее беда, а сама в сумочку склянки какие-то прячет, узелки с зельем, с лечебными травами.

— Куды ты на мотоцикле верхом? Слетишь, застудишься, — сердился Агафон. — Хотя бы с коляской мотоцикл-то был.

— Укачу, как ведьма на помеле, — зло приговаривала Дарья Николаевна, укутываясь потеплее. — Раньше ЗИМы да «Волги» подавали под самое крылечко, а ноне газик пожалели.

— Да так вышло, Дарья Николаевна, как назло, все в разъезде, — широко развел руками Копылов, изо всей мочи стараясь подчеркнуть глубокую свою извинительность.

— На вот еще платком закрутись, — суетился Агафон, — главное — не застудись, тут вот получше закутай.

А Дарья Николаевна уже за Послушницу новых ее хозяев отчитывает. С каждым словом накаляется все пуще.

— И какими глазами Калинкина глядела? А Лиза-то, Лиза твоя, поди, как замуж вышла...

— Да дело тут совсем не в этом, — не дал договорить Копылов.

— Цыц ты! Заводи свою шмыргалку. На месте сама все погляжу, узнаю, в чем там дело.

Ногой отворила старая дверь, лихо так, будто