В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

к вечеру в обратный путь тронулась. Шофер было нацелился укатить по другой дороге, хоть и длиннее, но суше и без выбоин, но Комаркова велела ехать по прежней: проверить хотела, что стало с той коровой. Вот уже и озеро, где случилась беда с Пеструшкой. От вечернего заката еще издали красным поблескивает, сгустились черные тени по его берегам — ничего не видно.

И вдруг шофер резко затормозил: несчастная корова оказалась на прежнем месте. Почуяв людей, она замычала жалобно раз-другой. Дарья Николаевна за сердце схватилась, закрыла глаза и так сидела с минуту ни жива ни мертва. Потом резко раскрыла дверцу.

— Лопату, да живо.

Час копали ил вокруг коровы попеременно. Перемазались с ног до головы. Шофер, молодой парень, здоровяк, изумлялся: откуда у старухи такие силы?

— Все, Дарья Николаевна, из меня душа вон. Не сладим мы вдвоем. Подмога нужна.

— Садись на газик и через всю деревню прямо к самому Курносову мчи! — приказала Комаркова. — Да в гудок дуди без перерыва, погромче дуди. Всех их там, иродов, взбаламуть. Не то, скажи, старуха Комаркова сейчас во всей деревне окна повышибает.

Укатил шофер. Дарья Николаевна корове голову от грязи поочистила. Не чуя, как у самой застывают ноги, подбадривает несчастную, хозяев ее на чем свет клянет.

— Видит бог, обломаю сегодня дрын о спину Курносова.

Выбралась на сухое место, по берегу пошла и вправду отыскала увесистую палку, напитанную влагой недавнего вешнего паводка.

Через полчаса сам Курносов на газике прикатил, а за ним полная машина народу.

Едва вылез Курносов из машины — Комаркова вскинула палку и при всем честном народе по спине с яростью огрела его.

— Душегуб ты проклятый! Чтоб у тебя руки и ноги поотсыхали, глаза ослепли!

Да еще и еще раз палкой председателя. А тот закрыл голову руками, от ударов увертывался, в великом смущении приговаривал:

— Ты что?.. Не срами, Дарья Николаевна!

А когда наконец остепенилась Комаркова, вошел председатель в гонор, сказал, самолюбиво отдуваясь:

— Я могу и к ответу...

— Ты... меня еще и к ответу?! — задохнулась Дарья Николаевна. — А ну корову спасать, а потом я с тобой еще потолкую!

Толковала Комаркова с председателем уже в коровнике, покрикивала на суетящихся людей, требовала теплую воду, соломенных жгутов, мешковину, сухую подстилку. Сунула в руки Курносову тряпку, приказала:

— Отмывай! Да моли бога, чтоб Пеструха не слегла. Засужу, сукина сына!

Курносов, махнув рукой на свой чистенький костюм, даже не сняв пиджака, отмывал с доярками Пеструху, грозился засудить пастуха.

— Да он едва живой, — сообщила одна из доярок. — Сердце у старика схватило. Как бы к ночи богу душу не отдал.

— Еще только этого не хватало, — испугался Курносов. Был он мокрый и жалкий с тряпкой в руках. — Меня фотокорреспондент из областной газеты замучил, — смущенно оправдывался он, подступая ближе к Дарье Николаевне, чтоб доверительно было и не очень слышно для всех. — Покажи ему, как полевые станы оборудываются, и все тут. Я и укатил с ним на целый день.

Комаркова почти оттолкнула от себя Курносова: дескать, не желаю переходить в разговоре с тобой на короткую ногу.

— А без тебя тут есть люди? Или все, как ты, свистуны?

Вернулась домой Дарья Николаевна уже на рассвете. Всю ночь провела в коровнике, согревая, отпаивая Пеструху. И Курносова спать не пустила, заставила выслушать все, что набредало в сердцах на язык. А через несколько дней отчитала Курносова на районном совещании председателей колхозов. Выслушал ее Курносов терпеливо, с виноватым видом, потом слово взял и так красно стал говорить о Дарье Николаевне, что даже она сама поначалу заслушалась, ну соловей, ох и соловей. А когда Курносов дошел до самой высокой точки, о счастливой доле нынешней советской крестьянки запел, не выдержала Дарья Николаевна, поднялась за столом в президиуме. Помолчала, заставляя видом своим замереть весь зал.

— Ты бы лучше рассказал собранию, как я тебя палкой за Пеструху дубасила...

Хохочут председатели колхозов, и Курносов до слез хохочет, умиленный такой, будто не палкой его дубасили, а по голове гладили.

— Ну, было, было, Дарья Николаевна, другой бы, может, в суд на тебя подал, а я вот...

— Хоро-о-оший, ох какой хоро-о-оший, — протянула Дарья Николаевна и рукой в воздухе разок-другой повела, будто и впрямь послушное дите по голове гладила. — И как это ты умеешь?.. Пороть его надо, а он так подластится, что хоть леденцами его угощай.

— Подожди, Дарья Николаевна, — просит Курносов. — Я о тебе еще не сказал самые главные слова.

— Хватит маслом да медом обмазывать меня! — озлилась Комаркова и даже сухоньким кулачком чуть по столу пристукнула. — Лучше бы хоть в чем упрекнул, неужто я такая цаца, что и слово поперек не скажи? И про счастье русской бабы не тебе петь. Не пряник оно медовый. Помнить бы надо тебе, что было у русской бабы всякое. В войну, случалось, на коровах да на себе пахали, у тысяч баб война мужей навек отняла. Немало горького есть и сейчас. У иных мужики поразбаловались. Пьют, верховодят, блудят напропалую. Вот сейчас всех таких блудней как есть обрисую!

— Ну держись, мужики! — крикнул кто-то в зале.

— Э, вон у одного уже шапка на голове загорелась! — ткнула Дарья Николаевна пальцем в ту сторону, откуда послышалось что-то похожее на «караул». — Сегодня я вас пощажу, только с условием... — Ткнула на сей раз пальцем уже в сторону Курносова: — Прогоните его с трибуны, хватит ему про счастье кукарекать.

Заревели мужики, чуть не ногами затопали. Курносов трибуну покинул, но, пока шел до своего места, все-таки успел выкрикнуть:

— Спасибо, Дарья Николаевна, за упрек! От матери и нахлобучку получить одно удовольствие.

Комаркова от возмущения с первого ряда в президиуме пересела во второй:

— Фу-ты, господи боже мой, ему плюй в глаза, а он говорит божья роса.

Да, всякое было в доле русской бабы. Не Курносову жиденьким голоском петь о ней. А гордиться каждой бабе есть чем. Вот кого ни вспомнит Дарья Николаевна — про каждую такое рассказать можно!

Текут, текут думы, всю жизнь свою далеко просматривает старая, будто речку со всеми ее поворотами. Сегодня у больной Послушницы дума ее все навязчивей на том непонятном пятьдесят девятом году