В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Принеси-ка мне литра три теплой водицы.

Когда Лиза ушла, опять задумалась Дарья Николаевна. Было очень грустно ей и в то же время тепло на сердце. Снова в полнеба заря вечерняя представилась. Туман по выпасам стелется, плывут, плывут коровы над землей.

* * *

И опять ведь память ведет к тому праздничному московскому дню. Тая Крушинова подносит в подарок Главному расшитую русскую рубаху.

— Вы хоть один раз нарядитесь в нее.

— Обязательно наряжусь. Я не суеверный человек, а все-таки будет казаться мне, что здоровья и силы прибавилось от этой рубахи. И молодости тоже.

Тая совсем осмелела:

— Мы очень просим на память сфотографироваться с нами.

— С превеликим удовольствием, — радушно соглашается Главный.

А потом, когда фотографы закончили свое дело, Главный сказал:

— Ну, а теперь направимся знаете куда? В самое святое место, в кремлевский кабинет и квартиру Ильича.

Идет по Кремлю Комаркова, в дворцы, храмы пристально вглядывается. Ступает почти бесслышно старая, к городскому шуму прислушивается и к душе своей: что же все-таки там творится? Ну чего ты, иди да иди себе, Дарья, как все идут. Не все идут одинаково? У Таи одно, у Надежды Калинкиной другое. Так и должно быль. Каждый по-своему и переступит тот порог, за которым незримо живет вечное...

— Да вас будто от сна глубокого не разбудить.

Господи, никак за спиной Калинкина стоит? А тут как раз именно ее слова в памяти всплыли, явственно так, словно и не прошло с тех пор около десятка лет.

Было это, когда ехали из Москвы домой. Сидела Дарья Николаевна в машине вместе с Таей Крушиновой и Калинкиной. Долго молчали, всяк по-своему о пережитом размышляючи. И вдруг привлекла к себе Надежда Ивановна девчоночку, сказала:

— Все-таки хорошо, что мы взяли тебя с собой в Москву. Вот и у Ленина в гостях побывала...

А про Главного ни слова. Ох и своенравная баба, себе на уме! Дарье Николаевне казалось, что она понимает, куда клонит Калинкина. И не ошиблась. Помолчала Надежда Ивановна и снова привлекла к себе Таю.

— Душа-то у тебя там, в Москве, поди, для большого раскрылась. Куда больше вошло в нее, чем услышала про наши три плана...

— Я что-то не пойму вас, — сказала Тая и руки поднесла к щекам, как огонь горячим.

— Ну что же не понять-то, — досадливо нахмурилась Калинкина. — У Ленина в гостях, говорю, побывали. — А сама с прищуркой все на нее, на Дарью Николаевну, нацеливается. Не то под ребро поддеть норовит, не то в сговор какой-то втягивает. — Там я как раз и пришла в себя, поняла, на какую главную встречу в Москву явилась...

«Ой, бабонька, и куда тебя несет с твоим норовом? — мысленно спросила Дарья Николаевна и тут же ответила: — Куды надо, туды и несет, чего ты на нее напускаешься?»

Калинкина помолчит, помолчит да и снова за свое, — видно, не на шутку в душе после волнения такого все перелопачивает.

— Знаешь, Дарья Николаевна, от какой мысли я пришла в себя там, в кабинете-квартире?

Задала вопрос своенравная — и опять молчок, теперь уже на Таю с прищуркой поглядывает.

— Так вот и подумала я, на книги, на стол Ильича глядючи: слава богу, что есть такой у нас дорогой залог или, как еще говорят, га-ран-тия. Нет, теперь уж что ни случись — не оскудеешь ни умом, ни душой, ни верой. Только надо бы, чтоб недоброе все-таки как можно меньше случалось...

Дарья Николаевна рядом с шофером сидела. Примечала, усмехается пожилой, седой человек, понимает, куда метит Калинкина, так усмехается, что, кажется, полностью согласен с ней. А разве она, Комаркова, в чем-то с ней не согласна?

И все-таки повернулась к Калинкиной, вроде бы не очень довольная, сказала с упреком:

— Ты бы не морочила мозги девчонке...

— Я? Морочу мозги? Да как же вам не совестно, Дарья Николаевна...

А совестно стало, пожалуй, больше всего сейчас. Подняла голову старая, всмотрелась в лицо Калинкиной таким непонятным взглядом, что совсем ее встревожила.

— Что это с вами? — удивилась Надежда Ивановна. — Пойдемте ко мне, пора и поужинать, и отдохнуть.

* * *

Сидит Комаркова в доме Калинкиной за столом, на хозяйку дома поглядывает. А взгляд, как прежде, странный. Позади Аркадий Денисович Ганин шуршит газетой. Наверное, не очень приятно ему сидеть рядом с Комарковой, хочешь не хочешь — былое вспоминай. А ему не так и много в том радости.

Надежда Ивановна гостью привечает, с виду ласковая. Наверное, так оно и есть, всегда она была рада Дарье Николаевне. Но вот бродит в Калинкиной какое-то бесиво, на Аркадия Денисовича занозисто поглядывает: не может простить, что гостье он оказывает небрежение.

— Вы что же, Аркадий Денисович, так внезапно аппетита лишились? Чайку бы попили с нами.

— Спасибо, Надежда Ивановна, ей-богу, я сыт.

Не знала Дарья Николаевна, что до ее прихода Аркадий Ганин допустил немалую оплошку. Калинкина предупредила его, что позвала переночевать Комаркову, и как-то вырвалось у Ганина само собой:

— Знала бы ты, до чего ж я не люблю эту старуху.

Калинкина медленно скрестила руки на груди.

— И давно вы ее невзлюбили?

— Честно говоря, никогда не любил. В свое время вот здесь, в печенках, сидела у меня эта доблестная труженица и общественная деятельница...

— А ведь я помню, Аркадий Денисович, с каким старанием вы ей почести оказывали. Поглядеть со стороны — удивительное единение крупного ответственного работника и...

— Ну, ну, не накручивай, — не дал досказать Ганин.

Однако не так просто было остепенить Надежду Ивановну.

— Может, и другие... Буянов, к примеру, только для виду демонстрировал свое единение?

— Э, нет, ты мне брось! — вдруг озлился Аркадий Ганин. — Буянов и вправду ценил старуху. Высоко ценил. Честно, Надежда, порой казалось мне... любит он ее как мать родную. Завидовал даже ему... не притворяется человек.

— Ну хоть это приметил, и то ладно, — сказала Надежда Ивановна с напряженным вздохом.

И только тут понял Аркадий Денисович, что вдруг оказался на бочке с порохом. Еще одна искорка.. Ох и непонятная женщина,