В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Позволь, Анатолий Петрович.

Директор ММС наблюдал за этой сценой ни живой ни мертвый, вспоминая, как прошлой осенью Зимин едва не привлек его к судебной ответственности.

Председатель облисполкома дотошно проверял инспекциями, как выполняются решения обкома и облисполкома по охране и восстановлению земельных угодий. «Ах, вам и сейчас не страшен песок? — вопрошал он, когда видел прежнюю картину на земельных угодьях. — Посмотрим, не продерет ли вас мороз по коже перед советским законом».

Сказал он эти слова и Раззуваеву, когда обнаружилось, что вместо мещерского болота, которое упорно покоряла ММС, образовалась бесплодная пустыня.

На одном из заседаний облисполкома Зимин решил: «Что ж, пусть теперь этой пустыней занимаются следственные органы. Под суд ее творцов, под суд!»

А между тем Раззуваев считался в области лучшим мелиоратором.

Дело с рукотворной пустыней, возникшей из болота, оказалось настолько скандальным, что его изучала по настоянию Соколова представительная комиссия. А потом доклад комиссии слушали на бюро обкома.

Зимин на бюро был по-прежнему неумолим:

— Судить! Я знаю, что есть люди, которые хотят это дело спустить на тормозах. К великому сожалению, я не смог убедить один на один в своей правоте первого секретаря обкома. А вопрос считаю настолько принципиальным, что вынужден выразить решительное свое несогласие с товарищем Соколовым сейчас, на бюро. Я не тоскую по так называемому волевому стилю. Я протестую против ложно понятого гуманизма, который может выродиться в обыкновенную терпимость к безответственности. Я сказал все.

Зимин сел с видом непримиримым, и веяло от его громоздкой фигуры негодованием, во взгляде исподлобья никак не могло усмириться дерзкое недоумение: послушайте, вы, как могут быть вам непонятны такие элементарные вещи?

Соколов старался быть непроницаемым. И все-таки создавалось впечатление, что он несколько растерян, было похоже, что Зимин сегодня подмял его. Даже Раззуваев с тоскою думал о себе, что вина его неопровержима и не будет ему никакого послабления.

— Значит, ты сказал все? — спросил Соколов, не поворачивая головы к Зимину. Помолчал, медленно перелистывая страницы доклада комиссии. — А до конца ли все продумал? Что лучше — болото или пустыня? Понятно — нелепый вопрос. Конечно, очень скверно скатываться в болото гнилого либерализма. Но разве лучше вести по пустыне на закланье козла отпущения грехов, в которых виноваты многие?

Соколов взял доклад, как бы взвесил его на руках.

— Комиссия потрудилась весьма добросовестно. Но этого, оказывается, мало. Надо еще добросовестно вникнуть в ее выводы.

— Поздравляю, товарищ Раззуваев, вы реабилитированы! — воскликнул Зимин, безнадежно махнув рукой с такой досадой, что Соколов даже не смог возмутиться. — А вместе с вами... Э, да что там говорить.

— А мы будем, будем говорить, Сергей Павлович.

— Надо действовать, Анатолий Петрович.

— Засудить Раззуваева — это скверное действие. Осудить — другое дело. Но этого мало. Главное же — перестроить работу всех ММС Мещеры. Вы вдумались, Сергей Павлович, в вывод ученых членов комиссии, что в свое время фактор переувлажнения Мещеры переоценили? Может, не только поэтому строили примитивные каналы без сдвоенной регулировки водообмена. Не было опыта, не было кадров, средств. Надо было уже давно насмерть отрешиться от старых проектов. Не отрешились. Кто в этом виноват? Раззуваев? Да, и он тоже. Он специалист, он, как говорят, собаку съел на этом деле. Почему не протестовал против старых проектов? Почему не заявил: или в корне меняйте положение дел, или я ухожу с поста директора, потому что не позволяет совесть вгонять землю из одной беды в другую? Вам, вам, товарищ Раззуваев, было виднее, чем грозят старые проекты. И потому без выговора вам не обойтись.

— Ах, скажи, какая грозная кара! — язвительно воскликнул Зимин. И, почувствовав, что он перебирает в эмоциях, добавил угрюмо: — Извините за мое не парламентское поведение.

— Черт с ним, с парламентским поведением, — сказал Щукин, — важно помнить, что тут все-таки бюро обкома.

— Да, это нелишне помнить. Итак, по-вашему, кара не слишком грозная. А вы жаждете крови? — столь же язвительно спросил Соколов. — А как лично вы, товарищ Зимин, будете отвечать за то, что у нас в области до сих пор открещиваются от шлюзования осушительной сети? И нет ли в этом вашей и моей вины? Что мы до сих пор говорили? Шлюзование — дело хорошее, но слишком дорогое. А сколько стоит превращение болота в пустыню? А каковы и нравственные и прочие издержки от гнусной практики, когда ведут на заклание одного-единственного козла отпущения грехов? Засудили Раззуваева, и порок наказан, проблема решена. Да черта с два! Порок загнан еще глубже! И проблема так и остается нерешенной.

— Но ведь я именно за решение проблемы, — уже несколько поубавив свой наступательный дух, сказал Зимин.

Соколов резко наклонился к нему:

— Каким образом? Доложите бюро хотя бы в общих чертах.

— Тут надо еще кое-что продумать.

— В том-то и дело! — Анатолий Петрович опять взвесил на руках доклад комиссии. — Вам не удастся решить эту проблему, если вы все замкнете на очевидной вине товарища Раззуваева. Это не корни, это верхушка. А нам необходимо до корней пробиться. Вот в этом докладе есть замечательные рекомендации. Жаль, что они вас, Сергей Павлович, не захватили.

Зимин промолчал. Тут он был уязвим: дело Раззуваева он оценивал пока больше по собственным выводам, тем более что, как ему показалось, комиссия «растеклась по древу».

...Раззуваев получил выговор и с таким азартом, когда были выделены необходимые средства и материалы, принялся за шлюзование, что Зимин с ним помирился.

И вот сейчас на этой безобразно распаханной нови опять назревал скандал. Раззуваев вытирал платком засоренный, слезившийся глаз, наблюдая за бесплодной борьбой с неподатливым корнем председателя облисполкома.

— Нет, я тебя выдерну! Сделаю это из принципа! — входил он в раж.

— Ну если из принципа, то посмотри вот сюда, — насмешливо сказал Соколов, извлекая из кармана свернутые в трубку бумаги. — Пойдем вон в тот дубнячок, там хоть присесть можно. И вы, вы тоже, товарищ Раззуваев.

В дубнячке присели на холм. Соколов проследил, с какой ненавистью посмотрел Зимин на торчащий в поле корень, спросил насмешливо оскалившись:

— Не помогла медвежья сила?

— Я все равно его