В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

На одном из загонов подсел к Авдонину главный инженер колхоза Илья Никитич Говорков, сказал, что приехало много начальства.

— У тебя, кажется, есть, что тут посмотреть.

— Я им покажу! — погрозил Авдонин. — Тоись сделаю умственное прояснение, будут знать, как людей от работы отрывать.

— Ты и вправду не сглупи.

— Сержант никогда не глупить — заруби себе на носу, Илья Никитич. Пусть едуть. Может, вопросик какой подкину, кое-что опять остяками в голове колить.

— Вот я твоих остяков и боюсь...

— Не все, Илья Никитич, такие пугливые. Плохое то начальство, которому, тоись, мои остяки, что тебе заноза, Те, кто покрепче, терпють мои вопросики.

Ревет «кировец», а Семену Титычу и шум механизмов «агромадины» чудится. Сливается все это в одном дорогом для его сердца гуле, сотрясает все вокруг дрожью от упрятанной в могучих машинах уверенной мощи. И Авдонина самого немножко лихорадит от азарта, от чувства, что машины эти беспрекословно ему подчиняются.

Промчался мимо «кировца» сосед Авдонина, которого прозвал он Чмыхалом. Семен Титыч кивнул в его сторону, сказал инженеру:

— Я вот спрашиваю у себя, тоись, в смысле умственной концепсии: ежели даже Чмыхало мотоцикл оседлал, то что же произошло с русским мужиком на сегодняшний день? Прикипели у нас руки к машинам.

— Вот эти рассуждения по мне, — радуется Говорков, прогоняя строгость с сухого, горбоносого лица.

— Полюбили всякую механизму, — на полтона выше берет Семен Титыч, стараясь пересилить голосом рев «кировца», — толк в ней стали понимать. А не сразу искра появилась, тоись долго жизнь заводную ручку крутила. У меня, к примеру, ну хоть тресни, никак зажигание вот тут, в душе, не происходило. На трактор сел еще до войны. Пашу, сею, а сам думаю: заглохнить же, окаянный, как пить дать заглохнить. И вдруг как по заказу: чих, чих, чих, — и все, слезай, приехали. И черт его знаить, с какой стороны к нему подступиться. Коню, тому или подпругу потуже затяни, или сам плечом в телегу упрись, подмогни. А тут и дал бы ему кулаком в зубы, тоись по радиатору прямо, да потом будешь с кулаком тем разбитым будто с лялькою нянькаться. А ему, трактору, хоть бы хны.

— Умудрялись, Сержант, находить зубы и у трактора. И выбивали ему, бедному, зубы от невежества, от отчаяния, от злости.

— Было, было и это.

Главный инженер укатил на мотоцикле на другие поля, где могли появиться гости. А Семен Титыч все вел и вел свой «кировец» и говорил себе, что можно было бы и не расставаться с ним, если бы не полюбил он так свою разлюбезную «агромадину». Шумно вдыхал запах вспаханной земли и вспоминал свое детство. Порой так и хотелось оглянуться назад: не бежит ли за ним по борозде, где важно вышагивают грачи, босоногий Сема?

Эх, Сема, Сема, сколько воды с тех пор утекло. Тропочки, какие были на огороде, паутина блестит по осени в пору бабьего лета. По весне запах вспаханной земли... Да вот же он и сейчас будто из самого детства доносится. Жаль только, что сушь кругом, ветрюга горячий свирепствует. Эх, ветры, ветры, развеяли в пух и прах молодость Семена Авдонина. Как дудел в духовом оркестре, что ни говори, бас был у него — такой самоварище! Медь солнцем, как прожектор, полыхала. И сладкое же было времечко... Тропки в памяти бегут между грядок со срубленной капустой, вон там, если порыться, то, поди, и морквушку найдешь. А подсолнух, какой всегда рос подсолнух у самой калитки Марии.

Паутинка. Тоненькая такая, и поутру роса на ней блестит...

И привела эта паутинка Семена Титыча к мыслям о его житье-бытье сегодняшнем, к Марии, которую по воле непонятной судьбы подменили. Впрочем, может, еще и не совсем оборвалась в ней та тоненькая солнечная паутинка, за которую, бог весть почему, так нетерпеливо ухватился сегодня в своих думах Семен Титыч. «Кажется, оттаиваить баба».

Мария с утра уехала город, в областную больницу к Дарье Комарковой. Что уж случилось с женой — Семен Титыч диву давался. Все чаще и чаще уезжает к больной старухе и доводит тем самым баптиста Почушкина до припадка. Однажды притаился Авдонин в сарае, подслушал разговор Марии с Почушкиным в подворье.

— Ты бы в глаза ей поглядел. Святая она... Лежит на белом...

— Огонь бесовской гордыни в ее глазах. Одумайся, Мария, дьяволу молишься!

— Не знаю почему, но все сдается мне, что есть у меня перед нею грех и, пока не замолю, не ляжет душа на место.

— Да что с тобой случилось, Мария? Вспомни, к чему я звал тебя, чему учил...

— Добру учил, Кирилл Ксенофонтович, как есть добру. А вот было... я к Дарье-то сатаной повернулась. Не вняла твоему учению, теперь и почуяла грех...

— Да ты же все с ног на голову переворачиваешь, Мария. Ты губишь меня! Если увижу, что ты не со мной по духу, что и тебя разъела скверна мирская, удушусь...

«Ишь слезу пускаить!» — подумал Авдонин и вывалился из сарая, шлепнул себя по коленям, захохотал, показывая на Почушкина пальцем:

— Ну что, мерихлюндя, попал впросак? Беса ты ей прямо в груди хотел расквартировать, а не Христа. А теперь вот она того беса из себя выгоняить, а ты стоном исходишь...

— Ушел бы ты, Семен, — попросила Мария. — Я сама ему... по-хорошему. Он добрый, пойметь.

— Да черта лысого он пойметь! — Авдонин повернулся к разнесчастному Почушкину, который, казалось, и вправду готов был полезть в петлю. — Скрутить и тебя старуха Комаркова! Ух, и сила, что за сила в человеке живеть. Я и сам какой-то грех перед нею чую. Вот поеду и вместе с Марией ей поклонюсь...

«А что, и поклонюсь», — уверял сейчас себя Авдонин, заворачивая «кировец» в обратный загон.

И текла его дума о жизни ровно и умиротворенно под неумолчный гул трактора, пока не произошло непредвиденное. И надо же было случиться этому именно тогда, когда нагрянули на его поле гости. Вот и смотрите на Сержанта теперь, не тогда, когда душа у него пела, а когда разъярили его, как медведя.

А посмотреть гостям было на что. Взбешенный Авдонин кричал на сухонького лысоватого