В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Серьезно. О-о-очень серьезно! — подтвердил Соколов. — До свидания.

Зимин какое-то время душился от смеха. Соколов ему шутливо ткнул кулаком под бок.

— Ему смешно, видите ли? А мне каково? Ведь эта проклятая рыжая фанера, в сущности, дело моих рук! При мне, когда был я еще секретарем по пропаганде, устанавливали вот такую наглядную агитацию.

Сергей Павлович уже расхохотался от всей души.

— Выходит, не только разрушенные церкви убирать надо, но и фанеру!

— Или нас с тобой, если и дальше терпеть такое будем. — Соколов дотронулся до плеча водителя: — Как думаешь, Юрий Михайлович?

— Уж больно инструктор чудной какой-то — уклончиво ответил водитель. — Не самостоятельный мужчина, вес не тот.

— Ишь дипломат, — воскликнул Соколов. — Поезжай, брат, прямо в дирекцию совхоза, тут у нас пойдет речь не только о фанерной пропаганде...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

В последнее время Надежда Ипполитовна возглавляла областное общество по распространению научных знаний. Приехала по делам общества в старосельский районный центр, показали ей двухместную комнату в гостинице. «Вот вам кровать возле окошечка, а вторая уже занята». Надежда Ипполитовна не стала уточнять, кто ее соседка, пошла по своим делам. Возвратилась вечером в номер и, к своему изумлению, увидела Светлану Кравцову. Какое-то мгновение обе женщины смотрели друг на друга с величайшим смущением.

— Вот не ожидала! — наконец сказала Надежда Ипполитовна и вдруг слегка прищелкнула пальцами. — А знаете, быть может, это судьба. Я, пожалуй, не буду переселяться. Тем более что все номера этого роскошного отеля заняты...

— И все-таки я уточню, так ли это, — сказала Кравцова, выходя из номера.

Надежда Ипполитовна принялась устраиваться: раскрыла чемодан, достала халат, полотенце, мыло. Светлана вернулась раздосадованная:

— К сожалению, вы правы. Все забито. Ко мне должна была прийти учительница...

— Пожалуйста, я вам не помешаю. Сейчас лягу спать.

Надежда Ипполитовна через полчаса была уже в постели. Повернулась к Светлане спиной, прислушиваясь, как шуршит она за столом бумагами.

Учительница не приходила долго, и Надежда Ипполитовна умудрилась уснуть. Проснулась от всхлипывающего голоса.

— Я не одна такая, Светлана Николаевна. Поезжайте в села, поглубже в район, там еще не это увидите.

— Ездила, Калерия Кирилловна, — тихо ответила Кравцова. — И не только по вашему району. Давайте-ка выйдем в коридор, а то здесь человек спит, мешаем... Там, кажется, диван есть.

— Можно было бы и опять ко мне в дом... да, вижу, и одного разу хватит. Не поглянулось вам в обители местной интеллигентки...

— Да, это верно. Трудно подумать, что в доме том живет учительница, что она преподает язык и литературу.

— А вы не шибко-то смейтесь.

— Да не смеюсь я, тут плакать впору.

— Ну, пойдемте отсюда, а то еще и вправду разревусь, человека разбужу, — сказала учительница, направляясь к двери.

Надежда Ипполитовна успела увидеть грузную, грубо одетую женщину, закутанную платком.

«Ну и кадры», — иронично подумала она, невольно прислушиваясь к разговору в коридоре.

— Вот вы, похоже, утешение находите, — тихо, печально говорила Кравцова, — не одна я, дескать, грязью заросла. Вы извините, я буду со всей прямотою...

— Чего уж там, — всхлипнула учительница, — давайте все начистую.

— Только не обижайтесь, пожалуйста. Я пытаюсь понять вашу драму, может, и выход найдется...

— Где он, выход этот? Учениками просмеянная, мужем оплеванная... А когда приехала-то из города тонюсенькая, интеллигентная, он, рыло кувшинное, мужик неотесанный, как буйвол у окон моих ночи напролет вздыхал. И доконал-таки вздохами своими. Пошла за тракториста нечесаного замуж. Думала, вверх, к культуре лаптя вытяну, а вот он итог — сама вниз скатилась. И вправду — к корыту приросла. А он в знатные выбился! Звезда Героя Труда на груди. И я уже для него прислуга домашняя, корова дойная, свинья супоросная..

— Постойте, Калерия Кирилловна, не сбивайтесь на этот бабий тон. Не поможет он нам.

— Ну где уж мне до тонкостей.

Надежда Ипполитовна чувствовала, как ей все неприятней становится эта Калерия Кирилловна. Видно, злая, обиженная на весь белый свет баба. Бог ты мой, чему она может научить?

— Так вот, я хочу закончить свою мысль, — сказала Кравцова. — Вы находите утешение в том, что не одна вы такая. Признаюсь, ненавижу этот довод. Прибегают к нему безвольные, равнодушные люди. И не старайтесь убедить меня, что большинство сельских учителей пошли по вашей дорожке. Неправда это, Калерия Кирилловна. Я изъездила вдоль и поперек всю область, увидела истинных интеллигентов. Сколько угодно назову и здесь в Старосельском...

— Кого назовете? Может, Колдунову? Околдовала она тут всех, вплоть до секретаря райкома. Вы еще не знаете ее шашней...

— Ну зачем вы так опять по-бабьи? Не наговаривайте на хорошего человека. Хотя бы самой себе признайтесь, что неприязнь к Колдуновой у вас от зависти к ней. Преподаватель химии, а как она понимает литературу, какая библиотека у нее! Ну что я должна вам сказать, если вы и десятой доли не прочли из того, что прочла она...

— А вы знаете, что она все село обшивает? С чего бы это?

— Я знаю, что девушки, молодые женщины действительно идут к ней и она делает чудеса с их платьями, прическами. И что же в этом плохого? Не худо бы и вам, по их примеру, к Колдуновой прийти. Хорошо было бы, чтоб и в ваш дом люди потянулись. Чистоту, блеск в нем навести. От лишних поросят, гусей избавиться. Не бедная же у вас семья...

— А кто это наши достатки считал?

— Ну как вам не совестно, Калерия Кирилловна. Не станете же вы уверять, что вам куска хлеба не хватает.

— Стыдить мы все мастера. А вот в душу вникнуть...

— Я и пытаюсь вникнуть. Можно, конечно, повздыхать, поохать вместе с вами, много ли будет пользы? Давайте выход искать. Но для этого надо правде посмотреть в глаза. Вы забросили свое дело, потеряли авторитет сельского интеллигента. Вы просто-напросто опустились.

Надежда Ипполитовна ждала, что учительница ответит грубостью, но услышала, как она всхлипывает, приговаривая:

— Да, да, опустилась, как индюшка, разжирела. А была тонюсенькая. Куда там было до меня Колдуновой. И уже ничего не вернешь.

— А