В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

кампания, допустим, смотр художественной самодеятельности. В такие минуты она вызывала в людях искреннее восхищение. Но проходила волна, и потухала Надежда Ипполитовна, опять представительствовала на собраниях, слетах, где никакого конкретного дела у нее не было. И вот жди, когда подарит судьба случай, чтобы снова вспыхнуть, показать, на что ты способна.

Вечером, когда Светлана была уже в постели, Надежда Ипполитовна опять попыталась завести разговор.

— Не слишком ли накладно для колхозов строить за свой счет школы?

Светлана не ответила, опять метнув в сторону Надежды Ипполитовны затравленный взгляд.

— Ведь я с вами о деле...

— А я вот думаю... почему мы оказались опять вместе в этой... — Светлана не договорила, тоскливо оглядывая номер гостиницы. — Ведь и вы и я могли переночевать у друзей.

— Мы, бабы, не рассудка слушаемся, что-то, значит, бродит такое в потемках наших душ, толкает на эту встречу, — сказала Надежда Ипполитовна, распуская прическу на ночь. Закусив шпильку, помолчала. — Доконать нам друг друга хочется — вот в чем секрет.

— Не знаю, не знаю, — ответила Светлана, неподвижно глядя в потолок. — Иногда мне хотелось прийти к вам, как однажды пришли вы ко мне, и попросить чашку чаю.

— И что же не пришли, боялись, что яду насыплю?

— Возможно, приду.

— Скажите честно... вы все еще любите его?

Светлана приподнялась, чтобы внимательно всмотреться в Надежду Ипполитовну, потом медленно улеглась, словно боялась разбить голову, спросила в свою очередь:

— А вы его любите?

— Как по-вашему?

— По-моему, вы его никогда не любили. Вы только всегда очень хотели его любить. Это огромная разница.

И так укололо сердце Надежды Ипполитовны, что она даже руку приложила к груди. «Это же сущая правда. И все-таки как она смеет?»

А Светлана между тем продолжала, глядя в потолок:

— В этом, конечно, ваше несчастье. Не знаю, в чем причины. Боюсь сказать обидное... Не скрою, порой мне хотелось думать о вас, как о пустой, пресыщенной барыньке. Но, наверное, это не так. По-моему, вы свою жизнь до сегодняшнего дня прожили как человек неиспользованных возможностей. Незаурядных возможностей. Вы похожи на снаряд, у которого нет детонатора. Заряд есть, все честь по чести, а вот запала...

— Пояснее нельзя?

— Ну как еще яснее. Не знаю, почему такое порой происходит с людьми, которым бог, кажется, немало дал... Наверное, какой-то обидный изъян в душе. Самовлюбленность, что ли, наивное представление, что все, все само придет, без всяких усилий. У таких людей нет желания активно проявлять себя в жизни: и так, мол, все хорошо. Жирок прекраснодушия, какого-то невольного иждивенчества...

— Хватит, — скорее попросила, чем оборвала Надежда Ипполитовна.

* * *

«Снаряд без детонатора. Жирок прекраснодушия, невольного иждивенчества...» Сколько раз возвращалась Надежда Ипполитовна к этим словам Светланы.

«А я вот возьму и взорвусь. Уеду куда-нибудь в Мурманск, на Игарку, к черту на кулички».

Однажды до того себя взвинтила, что принялась собирать чемоданы. Упаковала все необходимое, села сочинять письмо мужу. Порвала один листок, второй, наконец сказала себе: «Все это слова, слова, слова...» Раскрыла один из чемоданов, долго сидела над ним, снова закрыла. «Нет, черт бы вас побрал, будут и дела! Будут!»

Сначала решила уехать в Москву к родителям. Отец ее когда-то был видным полярным летчиком, вот почему ей пришла мысль о далеком Севере, как о верном прибежище. Схватила карандаш, написала: «Анатолий, я ушла навсегда».

Через час она уже сидела в купе поезда, уходящего в Москву. Кроме нее здесь был еще седой франтоватый мужчина с брюшком, колыхавшимся под пижамой в такт перестукам колес вагона, представился Семеном Ивановичем, инженером-химиком, проживающим в Москве. Он был очень деликатным, этот Семен Иванович: и покашливал деликатно, и разговор завязывал деликатно, но с такой настойчивостью, что Надежда Ипполитовна зубы стискивала от досады и невыносимого раздражения. «Я очень люблю открывать для себя людей, пусть на час, на одно мгновение, но это всегда как подарок судьбы... Может, скажете, куда вы едете? В Москву или еще дальше?»

Надежда Ипполитовна повернулась к деликатнейшему Семену Ивановичу, мгновение изучала его тяжелым, ненавидящим взглядом.

— Хорошо, скажу. Еду дальше, чем в Москву. Причем на похороны...

Семен Иванович смутился.

— Извините. Умоляю вас, извините.

Осторожно, почти на цыпочках, вышел из купе. С минуту Надежда Ипполитовна с ненавистью смотрела на дверь: только бы не вернулся сосед, ну хотя бы на полчаса оставил ее в покое.

Бегут, бегут березки мимо поезда, словно от нее убегают, испуганные, туда, в сторону древнего города, который она покидает навсегда. А навсегда ли? Не вернется ли завтра же из Москвы или даже сегодняшним вечерним поездом?

И действительно, села Надежда Ипполитовна в обратный поезд и поехала домой, даже не позвонив родителям. Постучала в дверь квартиры глубокой ночью.

Соколов еще не спал. Открыл дверь жене с таким видом, будто нисколько не сомневался, что она вернется.

— Ну, здравствуй, беглянка, — попытался шутить он.

— К черту твои шутки! — закричала Надежда Ипполитовна. — Ты слишком легко хотел от меня отделаться! Не тронь чемодан, я сама...

Анатолий Петрович сел на стул, долго разминал сигарету.

— Ты хочешь, чтобы в судьбе твоей все было преподнесено на блюдечке? Нет, уж будь любезен пройти через все чистилища!

Надежда Ипполитовна приподняла один из чемоданов, соображая, куда бы его поставить, бросила на пол, прямо посреди комнаты.

— Я не хочу упиваться гордостью, что нашла силы, как это говорят, порвать семейные узы. Я хочу упиваться сочувствием самых отпетых мещан! Смотрите, ее покинул муж. Ах, какая она несчастная!

— Не клевещи на себя, — сказал Анатолий Петрович, глядя в пол, так и не закурив сигарету: — Ты сама не знаешь, чего хочешь...

— Ну так поясни!

Соколов поднял измученное лицо.

— Если бы я мог.

— А что ты можешь? Хотя бы один раз назвал меня последним словом, дал пощечину!

— Чего не могу, того не могу.

Соколов бросил размятую сигарету на стол, откинулся на спинку стула, сцепив на затылке руки, смотрел на жену, а неподвижный взгляд обращен в себя. Ну как ему винить ее? Конечно же ей необходимо что-то неизмеримо большее, чем жизнь под общей крышей,