В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

чем терпимость друг к другу. Она понимает, насколько постыдно им идти по тонкому льду внешней благопристойности. Так почему же они до сих пор идут по этому льду? Куда он ее ведет, на какую дорогу? А где ее дорога? Да ведь, наверное, давно нашла бы, если бы не вел ее за руку, как слепую. Как знать, что обнаружилось бы в ней, если бы она избавилась от его многолетней какой-то невольной опеки.

Сколько раз Соколов постигал все это рассудком. А вот есть что-то еще помимо рассудка. Жалость есть, чувство вины. Ну а в чем он все-таки виноват перед нею? Не слишком ли он много кается в последнее время? Не чужие ли грехи взваливает на себя?

Вдруг опять возник перед глазами Василий Крапивин в страшной его пляске. И почему он возникает перед его глазами так часто, и по поводу и, казалось бы, совсем без повода?

Соколов наконец разомкнул на затылке онемевшие руки.

— Сядь, Надежда! — почти приказал он. — Сядь. И постарайся предъявить самый высокий счет моей совести. Я постараюсь во всем разобраться...

— Мне ясно одно. Ты должен был уйти тогда, когда надо было уйти. Даже если она... отвернулась от тебя — ты должен был уйти, потому что любишь ее. Не обязательно к ней. От меня должен был уйти.

Надежда Ипполитовна вдруг крепко прижала кулачки ко рту, испугавшись, что сказала слишком много такого, в чем пуще всего боялась признаться даже самой себе.

— Нет, постой, уж больно старательно я расчищаю тебе путь. А ты сам, сам потрудись поворочать камни...

— Хорошо, поворочаю.

— Да так, чтобы кровавым потом умыться! Ты думаешь, я легко тебе дам развод? Нет уж... сначала помучаюсь вместе с тобой... А Кравцову изведу так, что от нее останутся одни уголечки. Не веришь? Все еще надеешься на мое благородство?

— Надеюсь. Ну а если все будет иначе... то именно этим ты и поможешь мне расчистить путь. Именно этим! — подчеркнул Соколов, глядя на ошеломленную жену с горестным сочувствием. — Я буду жить пока на даче. Порог этого дома переступить я уже не смогу...

Надежда Ипполитовна сделала беспомощное движение рукой:

— Подожди, Анатолий... Мне как-то не верится. У меня ощущение, будто все это какая-то игра... А жизнь... настоящая жизнь где-то за сценой.

— Дорого нам обходится твоя игра. Начинай все-таки жить, Надежда.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Тамара лежала на земле и наблюдала, как верхушки сосен сметают облака с неба. Мерно и упруго раскачиваются хлесткие литые стволы — такие сосны называют мачтовыми. Тамаре кажется, что если она еще чуть-чуть, острее настроит свой слух и зрение, то почувствует, как плывет земля по своему извечному, таинственному пути, оснащенная вот этими мачтовыми соснами. Удивительное состояние, Тамара никогда еще не переживала ничего подобного.

Странно, там, вверху, где так размашисто качаются верхушки сосен, гуляет ветер, а внизу тишина. И какая тишина! Когда слушаешь ее, невольно представляется вечность. И не просто сосновым духом переполнено все вокруг, а чем-то таким, что заставляет думать о чистоте, искренности, естественности.

Естественность. Об этом много размышлял Браташ. Это именно то, что он с таким упорством стремится выявить в Тамаре, и не только в ее сценической жизни. По его убеждению, она в каждой кровинке несет в себе заряд неистребимой естественности, только оказалась на какое-то время выхваченной, как рыба из воды, и потому стала сама не своя. И Тамара теперь, кажется, поняла самое главное — Браташ если не спас еще, то спасает ее тем, что как бы сумел поставить перед ней зеркало: всмотрись в него внимательно, и оно покажет тебе, в чем ты изломана, что в тебе замутнено ложным представлением о так называемом современном стиле.

Современный стиль, современный ритм. Сколько она думала об этом. Видимо, это все, что угодно, только не то, когда человек, художник чувствует себя как рыба, вышвырнутая на берег. А ритм только тогда именно ритм, а не конвульсия, когда художник чувствует себя естественно, как рыба в воде. Однако Тамара сколько угодно могла бы привести примеров, по крайней мере из театральной жизни, когда делали именно самое несуразное: добивались у актера того состояния, когда он рано или поздно чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег. Красавин до сих пор мечтает стать режиссером именно такого стиля. И что страшно, появился зритель, которого если не погрузить в атмосферу истерии, он скажет, что зря разорился на театральный билет.

Но жизнь требует естественности. Жизнь требует здоровых страстей, не иссушающих душу, а наоборот — освежающих, возрождающих добрые надежды на лучший исход в самых сложных и трудных судьбах, пробуждающих самое человечное.

До чего ж доверителен шум сосен: первозданная природа один на один с человеком ведет свою удивительную проповедь. Надо понять эту проповедь, надо принять ее открытой душой верующего. А что значит в данном случае быть верующим? Это значит быть естественным, помнить, что ты сын природы и всякое насилие над естественностью должен считать великим грехом. Рыба должна жить в воде. Человек должен дышать воздухом, где нет отравы не только химической, биологической, но и нравственной. И если ты подышишь сосновым воздухом — ты еще не исцелишься... Природа, сосны только тогда помогут, когда ты поймешь, в силу чего ты назван человеком — сыном природы, самым младшим сыном и самым гениальным ее творением.

Тамара не может оторвать взгляда от верхушек сосен. Когда смотришь на них лежа, они кажутся еще дальше от земли, будто и вправду сметают с неба тучи. Да и только ли с неба...

Как хорошо, что она предпочла дому отдыха в Рузе вот этот сосновый бор в Мещере. Рядом Браташ и нет Красавина.

* * *

Такое могла сделать только Тамара Ясинская. Собрала чемодан, чтобы уехать в Рузу, и вдруг заявила Рубанюку:

— К черту, не поеду! Еще неизвестно, дадут ли нам в Москве обещанные путевки.

Серафим Сергеевич, закрывая чемодан Тамары, усердно тискал его коленом. Наконец, защелкнув замки, сказал, отдуваясь:

— Так билеты уже на руках. А Красавин заказал такси.

И вдруг Тамара ударила по кушетке кулаками.

— Ну спасите же вы меня от него! Как вам не стыдно! Неужели вы не чувствуете, что он не дает мне дышать?

— Кто?