В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Не тебе передо мной каяться, Надя. Мне, мне перед тобой... И вообще, сознаюсь... Я в последнее время кое-что осмыслил с высоты, на которую давно надо было подняться. Одним словом, мне лично есть в чем каяться, и не только перед тобой. Не далее как утром я пережил это чувство перед неким Василием Крапивиным... Может, и не знаешь его, да и не в том суть...

И по тому, как сказал все это Анатолий Петрович, Калинкина поняла, что он, в сущности, в чем-то исповедуется перед ней, и она смутно догадывалась, в чем суть его исповеди. И это возвращало ей того Соколова, в котором она угадывала тень Михаила.

— Я не выдержала марки. Слово-то какое дешевое. Я вышла замуж за Аркадия Ганина... Знаю, что вызывает в вашей душе этот человек. И потому надо было бы мне обойти вас за сто километров, а я все, все сделала наоборот. Господи, ну почему человек иногда делает все, решительно все вопреки рассудку?

Надежда Ивановна беспомощно огляделась вокруг, и Соколов понял, что ей необходимо присесть. Он взял ее под руку, растерянно поискал глазами, где бы ее усадить, и ничего вокруг подходящего не нашел, кроме холмика шагах в десяти.

— Давай посидим вон там. Только ветер проклятый... песок прямо в глаза. И шляпу срывает, — попытался он пошутить.

Они присели.

— А теперь помолчим, — попросил Анатолий Петрович.

Поднялась Калинкина очень скоро.

— Спасибо вам, Анатолий Петрович. У меня такое чувство, будто я заставила вас пережить что-то унизительное. Но мне надо было скинуть камень... Простите меня.

Соколов взял руки Надежды Ивановны, прижал их к своему лицу.

— Это ты, понимаешь, ты должна меня простить! — сказал он громко, будто пробивался голосом к оглушенному человеку, которого надо было во что бы то ни стало привести в чувство.

* * *

Старик Ганин ждал Калинкину под навесом полевого стана. Здесь уже никого не было.

— Заждался, — сказал он, перенося от кухни два пустых ящика. — Садись, — пригласил он, усаживаясь на один из ящиков. Хотел было поговорить минутку-другую о хозяйственных делах, но сдали нервы, попросил нетерпеливо: — Ну так рассказывай, какие такие мосты сжигаешь...

— Э, Денис Денисович! — Надежда Ивановна облокотилась о колени, пряча лицо в ладони. — Жила солдатка одна десять, пятнадцать лет, а потом и до двадцати стала подвигаться. И так свыклась с этим, что каждый год за ступеньку все вверх да вверх принимала. Ноги подгибались, а шла-то все-таки вверх. А теперь вот, похоже, вниз пойду... Не сказала бы тебе... свекру моему нынешнему... про это, если бы не был ты для меня...

Денис Денисович повел рукой так, будто хотел отодвинуть в сторону все, что мешало ему осмыслить главное:

— Постой... ты сказала свекру... я не ослышался?

— Нет, не ослышался. Мы с Аркадием официально... все оформили...

Ганин встал. Надежда Ивановна тоже хотела подняться, но старик уперся руками в ее плечи:

— Сиди, сиди, Надя. Я сейчас, мне надо...

Что уж было ему надо, он так и не сказал. Отвернулся, подождал, когда окрепнет голос.

— Если чего не поймет Аркадий, если начнет куролесить...

— Не надо, Денис Денисович, не надо. Поймет... Он внушил мне надежду...

Денис Денисович медленно опустился на ящик.

— Не знаю, кого сначала поздравить. Впрочем, почему же, знаю, меня, конечно. Теперь и умереть спокойно можно...

* * *

И опять Соколов и Зимин мчатся на автомобиле.

— А Рыжаков мне понравился, — сказал Сергей Павлович, — человек, как говорят, со своей походкой.

Соколов лишь кивнул в ответ головой. Из памяти Анатолия Петровича не уходила встреча с Калинкиной. Больно было думать о ней.

Вдали показалось село, на взгорке виднелась церковь.

— Не находишь, Сергей Павлович, что вот такие полуразрушенные церкви — просто дар божий для нынешних попов? — спросил Анатолий Петрович.

— Не пойму, где логика?

— Логика, — передразнил Соколов. — Стоит вот такая церковь, купола, как видишь... ребра одни, окна слепые. И таким веет от нее унынием, запустением... У меня самого иногда что-то наподобие суеверного страха шевелится. А что уж говорить, допустим, о жене известного тебе Авдонина.

— Так она баптистка, церковь не признает.

— Да не о том я.

— О чем же?

— Сострадание такой храм вызывает, тоску, помутнение в сознании... Глянешь и невольно выдохнешь: господи, боже мой. Вот тебе уже и молитва...

— Может, ты и прав. Делать что-то с такими церквами надо. Если памятник — приведи в должный вид, а все остальное как можно скорее убрать...

Въехали на территорию совхоза. На крыше одного из складов щупленький человек поправлял огромные фанерные буквы лозунга: «Слава труду!»

Соколов попросил шофера остановиться, вышел из автомобиля.

Узнав секретаря обкома, мужчина спустился на землю, так и не выправив буквы. Оказался он инструктором райкома партии.

— Семен Семенович Витлюгов, — застенчиво отрекомендовался он.

— Так, значит, славим труд...

— Да вот месяц уже толкую начальству совхоза — приведите лозунг в соответствующий вид, а они... в одно ухо вошло, а в другое вышло.

— А в душу, как вы думаете, в человеческую душу такой лозунг... пробивается?

— Так если выправить буквы, подкрасить... В общем, буквы я сам лично сегодня выправлю, Анатолий Петрович.

— Да не буквы надо выправлять — стиль, стиль, товарищ Витлюгов, шаблон изгонять.

— Может, убрать лозунг совсем? — Витлюгов склонил по-птичьи голову, часто помигал черненькими глазками с выражением полнейшей готовности к действию. Зачем-то выхватил из кармана блокнот.

Соколов переглянулся с Зиминым.

— Эх, товарищ Витлюгов. Хорошо бы вам лично самому выпрямиться, приосаниться. У инструктора райкома вид должен быть, достоинство. Ну что вы блокнотик держите, неужели на память не полагаетесь?

— Боюсь что-нибудь перепутать, Анатолий Петрович. Может, будут какие-нибудь указания по поводу наглядной агитации?..

— Господи! — взмолился Соколов. — Если бы не слышал собственными ушами, сказал бы... — Не договорил, махнул рукой, уже из автомобиля добавил: — А буквы снимите, перевяжите проволокой и принесите прямо на дом парторгу совхоза. Ему слово «труд», а директору «славу» преподнесите. Мол, подарок от Соколова.

— Это вы серьезно? —