В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

у костра. Евгений колдует с огнем, обещает такую уху, что гостям его и не снилась. Как у него ловко все получается, действительно, человек в своей стихии, здесь он какой-то особенный: Тамара ни разу не видела его таким естественным среди этих вот сосен, у таинственного озера и еще более таинственной избушки. Неужели они будут спать в этой избушке? А как же Серафим Сергеевич? Ей так хочется, чтобы в этой избушке никого, кроме... Да нет, это немыслимо, чтобы ей кто-то помешал остаться один на один с Евгением. Интересно, как он пишет там, в избушке? По ночам, наверное, лампа горит или даже свечи. Смерть Буянова пишет... Жутко, наверное... Зачем он забрался в эти дебри? Да и в романе он забрался в дебри.

И ночная Мещера как бы внушала: дебри, дебри, дебри. Что-то время от времени тяжело, глыбисто бултыхалось в озере. Красный отблеск огня кроваво струился в нем. И за той гранью, где исчезал красный отблеск, уже ничего не виделось. Но веяло с озера прохладой, настоем мха, хвои. И было жутко представить Тамаре, что она плывет в этой воде, где так угрожающе, настороженно бултыхалась какая-то огромная рыбища.

И вдруг совсем рядом, позади себя, Тамара почувствовала человека. Она еще не видела, кто он, но догадывалась — это Красавин. Если действительно окажется, что позади Красавин, она встанет и поплывет по этому черному озеру, и никто ее не остановит.

— Бог ты мой! — не очень восторженно, однако и не враждебно воскликнул Браташ. — Вениамин Александрович, вы ли это?

Тамара встала и пошла к озеру. Нет, она не собиралась топиться — это был протест. Вот пришло в голову нырнуть в воду, только бы не видеть Красавина. Плавать она умела. Страшновато, правда, но она сейчас разденется и нырнет прямо в этот струящийся огненный столб и поплывет. А что будет дальше? Наверное, кто-нибудь бросится вслед за ней, скорее всего Евгений. Так порой и случается несчастье...

Тамара неуверенно приостановилась. Ее догнал Евгений.

— Что с тобой? Хочешь искупаться? Но тут коряги. Я знаю, где преотличный берег и дно.

Тамара послушно пошла за мужем, порой оглядываясь на костер.

— Постой. — попросила она. — Странно. Когда смотришь от костра во тьму — ничего не видно. А из тьмы все видно, что происходит у костра.

Красавин стоял на прежнем месте, напряженно глядя в сторону озера. Медленно поднялся с земли Рубанюк.

— Сейчас Серафим Сергеевич ему задаст, — злорадно сказала Тамара, отчаянно шлепая ладонями по ногам. — Проклятое комарье... И откуда этот тип взялся? Ну спасешь меня или нет?

— От комаров или Красавина?

— От того и другого.

— Хорошо. Спасу. Только подожди меня минуточку.

Браташ побежал к костру. Остановился метрах в трех, подозвал Серафима Сергеевича. Отвел в сторону, что-то ему объясняя. Рубанюк согласно кивал головой. Красавин, опустившись на корточки, ковырял в костре палкой, уклоняя лицо от дыма и жара.

«Как он сюда попал? — гадала Тамара. — Кто его привез?»

Нахлестывая себя веткой, Тамара терпеливо ждала мужа. «Что он задумал?»

Браташ побежал в сторону избушки. Через несколько минут где-то слева от Тамары затрещали кусты.

 — Это я, не бойся!

Браташ обнял жену, подхватил на руки.

— Спрячь лицо. Оцарапать можно.

— Куда ты меня?

— В мой стан.

— Какой стан?

— Сейчас увидишь.

Опустив Тамару на землю, Браташ повел ее за руку, поправляя за спиной рюкзак. Лес постепенно раздвигался, и Тамара догадалась, что они выходят на поляну.

Остановились у небольшого стожка сена.

Браташ сбросил с себя рюкзак, опять подхватил жену на руки.

— Лезь на стог и сиди, пока не позову. Там ветер комаров отгоняет.

Тамара, по-детски смеясь, взобралась на стог и замерла, чувствуя, что к ней опять приходит то счастливое волнение, которое пережила она, лежа под соснами.

Сосен рядом не было, но шум их доносился издали. Сквозь чащобу кустарника светился костер у избушки.

Тамара упала грудью на стог.

— А как же мы без ухи?

— Я тебе сказал: жди.

— Хорошо, буду ждать.

Тамара опять уселась на самой верхушке стога, оглядела небо. Сквозь темную тучу пробивалась луна. Блеснула один раз, другой, и вот наконец заулыбалась широко, открыто, всем своим светлым, добродушнейшим ликом. И Тамара тоже тихо засмеялась в ответ, чувствуя себя ребенком. Тучи редели, и луна теперь лишь на мгновение покрывалась тенью, по-прежнему улыбалась лукаво, суля счастье. Да, мол, я обещаю тебе далеко не детское, а твое женское счастье...

Поначалу сено пахло острой прелью. Тамара разгребла верхний слой и почувствовала, как стог дохнул на нее свежестью. В шорохе она уловила то самое, что недавно услышала в шуме сосен. Да, это было почти то же самое.

Голос Евгения заставил ее очнуться.

— Ты что там, уснула?

Тамара опять упала грудью на стог, свисая головой вниз.

— Костер? И котелок! У нас будет своя уха?!

— Будет, Тамара.

— Лови, я падаю.

Браташ подхватил жену, бросил в сено, упал с ней рядом.

Тамара лишь на мгновение раскрывала глаза, и тогда ей виделась все та же донельзя лукавая луна: что я тебе обещала, человек-женщина?

«Так он, по-твоему любит? — спрашивала Тамара не то себя, не то луну, не то кого-то затаенного в этом стоге, доброго, участливого, настолько участливого, что его и стыдиться незачем. — А может, он просто соскучился по женщине? Шутка сказать, такая ночь, луна, стог сена и женщина... Тут и пень станет лиричным из лиричнейших... А я вот сейчас проверю...»

Тамара нахмурилась, ударила по рукам Евгения.

— Ненавижу, когда просто... мужик... По женщине истосковался?

Браташ конфузливо улыбнулся:

— По тебе и только по тебе...

— Сегодня я, кажется, готова в это поверить. Ты меня прости, руки твои не были грубыми. Это я так... испытывала. Они у тебя не просто, как говорят, конечности. Я долго помню твои ладони...

Браташ, лежа лицом вверх, поднял руки, разглядывая ладони при лунном свете, зябко поежился.

— Брр, конечности. Рак пучеглазый представился. С клешнями.

— Вот, вот! Страшно, когда конечности. Где уж тут к душе прикоснуться.

— Хочешь, опять туда подниму, на стог? А я уху