В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Нет, я лучше здесь, с тобой. Что там белое?

— Это я полог поставил. Из марли. Крепость от комара. Так что мы будем спать под пологом.

Тамара медленно встала, будто боясь, что легкое белое сооружение может неожиданно исчезнуть, подошла к пологу.

— Нет, все это слишком невероятно, боюсь, что приснилось. Мне надо поверить...

И опять Тамара всего лишь на мгновение раскрывает глаза и видит луну. И понимается ей в лукавой улыбке луны все то же: ну что, человек-женщина, думаешь, я не знаю, насколько ты счастлива в своей земной естественной сути?

* * *

Мещерская ночь становилась все дремучее, загадочнее. На луну опять набежали тучи, кровожаднее становился гнус. Трещали сучья от бега лосей; спасались лесные великаны не от волка, нет, спасались от гнуса. Даже дикие кабаны, жалобно повизгивая, отчаянно чесались о коряги. Выбиралось зверье из непролазных уремов на прогалины, на взлобки, где гулял спасительный ветер. К людям бы подойти, вон они у костров огнем и дымом спасаются от гнуса.

Удивительное существо человек: ничто его так не донимает, как собственные мысли. Спорят люди, до истины добираются. Вот как у этого костра, где не могут уснуть два пожилых человека. А вот мужчина и женщина у другого костра. И ведь тоже постигают какие-то очень важные для себя истины.

Нет, не понять это лосю, вышедшему на поляну к стожку. Смотрит на огонь, втягивая острый, дурманящий запах дыма, и потом нехотя поворачивает, задумчиво бредет по ложбине, где гуляет спасительный ветер.

Хорошо бы тут опуститься на колени, прилечь, погрузиться в сон. Но лучше уйти. Огонь и человек. Человек и огонь. Нет, надо уйти. И снова мчится лось сквозь чащобу, разносится топот копыт и треск по Мещере. Люди напряженно вслушиваются в ночь и опять возвращаются к своим мыслям, опять пробиваются к истине...

Диалог у стожка

— Мне страшно за тебя. Страшно, что ты залез в дебри. Я не о Мещере. Я о твоем романе. Как ты выберешься из этих дебрей. Что, если заблудишься?

— Не заблужусь, Тамара.

— Тебе не кажется, что чаще всего те достигают успеха, кто заранее все рассчитывает. Какому критику понравится, а какому не очень. И хорошо, чтоб именно этому не понравилось, чтоб он ругнул. Есть ли перспективы на сенсацию, причем чтоб была она в меру скандальная. Не больше, чем в нужную меру, иначе прощай надежда на неуязвимость.

Браташ засмеялся.

— А ведь точно, Тамара. Это у вас в театре тоже бывает. Не знаю, что уж там остается от художника, пока решается эта сложнейшая задача. По-моему, все уходит в песок.

— Но страсти все равно кипят, шум идет!

— Как же, порой даже в глобальном масштабе. Только вот что, Тамара, кипят страсти часто и вокруг настоящего художника. И бывает, что сам художник не рад шуму этому. Читала же в одной умной статье... крикнул один из них: «Караул, любят!» А насчет страстей, шума глобального... тут не надо торопиться с приговором. Вокруг Шолохова тоже шумели и до сих пор шумят...

— Я это слышала от Красавина.

— Что ж, прав он, прав в этом случае, Тамара.

— Опять я о нем. Это же пунктик какой-то. Не могу понять, почему ты его не пошлешь к черту? Неужели зачислил в единомышленники?

— Э, не так просто, Тамара.

— Слава тебе, господи. — Тамара с угрюмой шутливостью перекрестилась. — Между прочим, он на дружбу с тобой претендует, на полнейшее взаимопонимание.

— Дружба не дружба, но понять мне его надо. Скажу больше... одним из ключей к моему роману знаешь что должно быть?

— Что?

— Хочу, чтоб роман был полемичным. Но не дай бог браниться, быть просто злым. Хочу убеждать, а не отчитывать. Хочу обращать в свою веру. Убеждать упорно, терпеливо, с надеждой, что честные люди, даже если они очень заблуждаются, мою правоту поймут. Вот в спорах с Красавиным и проверяю свое терпение.

Тамара поднялась, закутала голые плечи одеялом.

— Ни черта у тебя не выйдет, Браташ! Конечно, Красавин может, как хамелеон, изменить свой цвет, под твою философию подладиться. И представь себе, даже искренне. Так же искренне, как он когда-то предавал Рубанюка. Но какая цена искренности, в которой нет ни искорки прочных, выстраданных убеждений!

— Да что вы говорите?

— А-а-а, рад, что я твоим языком заговорила. Торжествуешь! — Упираясь руками в плечи мужа, Тамара низко склонила над ним лицо. — Бог ты мой, какая самодовольная ухмылка.

— Я не ухмыляюсь, — улыбаюсь, мне очень хорошо.

— Не дай бог браниться, быть просто злым, — передразнила Тамара мужа. — А быть добреньким... может, это еще хуже?

— Еще хуже, Тамара. — Браташ приподнялся, проверил, не раскрылся ли вход в полог. — Но разгневанным быть — одно, а злым — совсем другое. Может, я буду вынужден кому следует дать пощечину. Но именно пощечину, а не оплеуху. Это большая разница.

— Тебе цилиндр надо бы и пистолет, рыцарь чести. — Тамара нацелилась воображаемым пистолетом в мужа и вдруг обвила его шею косынкой, повалила. — Сейчас, сейчас я тебя на обе лопатки. — Подняла голову, всматриваясь в потолок полога. — Боюсь крепость нашу разрушить...

Браташ угадывал в темноте подбородок, шею, грудь Тамары и говорил себе: «Ее бог вылепил...»

У стожка вышел на поляну второй лось. Тянет его к дыму костра. Но там люди. Странно ведут себя эти люди. Забыли обо всем, будто, кроме них, и нет никого больше на свете. Нет, эти люди совсем не опасны.

Лось медленно сгибает передние ноги, опускается на колени, как бы кланяясь им, этим странным людям, ложится на землю с глубоким вздохом удовлетворения. Сейчас он уснет, здесь не зло, здесь можно крепко и спокойно уснуть.

Диалог у костра

— Поспешил бы ты, Вениамин Александрович, в город да поскорее на поезд, в Москву, — благодушно советовал Рубанюк, а в тигриных глазах ядовитый огонек. — Может, еще и успел бы выкупить путевку.

— Я проведу отпуск в Мещере, — с тоскливым упрямством сказал Красавин.

— С кем?

— С Браташом.

— Зачем ты ему? К нему жена приехала...