В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Уж он действительно выскажет...

— Дело не только в том, чтоб тебе с пользой дальше жизнь прожить, встать на ноги... Отца пощадить тебе надо, не приблизить ему преждевременную кончину. Такие люди, как он, потрясения переживают тяжко. Да, кстати. — Буянов с особенной силой нажал кнопку, приказал секретарю: — До пяти часов соедините меня по телефону с Денисом Денисовичем Ганиным, с Надеждой Калинкиной и, что особенно важно, с Дарьей Николаевной Комарковой. Из-под земли достаньте, а чтоб на проводе были...

Когда секретарь ушла, Буянов резко наклонился к Аркадию Денисовичу:

— Так вот мой наказ: носа не вешать — и все, все с нулевой отметки и совсем на новых началах... На каких? Если не завтра на бюро, то постепенно поймешь. И не дай бог утонуть в рюмке. Знаю, за тобой эта склонность водится. А сейчас прощай. Не поминай лихом.

— Вы так говорите, как будто...

— Ты главное, главное запомни. О бате думай день и ночь. А что под спудом чудится в речах моих — это дело второе... Прощай. У меня еще много дел.

Медленно уходил Аркадий Денисович из кабинета. У двери остановился, какое-то время смотрел испуганно на Буянова, словно лишь сейчас постигнув до конца и его и свою драму. Вдруг заплакал.

— Ну вот тебе, — растерянно развел руками Илларион Степанович.

Налил из графина в стакан воды, подошел к Аркадию Денисовичу. Тот принял стакан, залпом выпил воду. Буянов обнял его, чмокнул в небритую щеку.

— Держись, Аркадий! За ошибки и проступки надо отвечать сполна. Ты еще сможешь встать на ноги. Здоровье-то как у быка. От папаши это у тебя, от богатырского племени. Ну, иди, иди, брат. Прощай.

* * *

Со многими людьми успел в тот день переговорить Буянов. И все запомнили его слова, которые он чаще всего произносил: «Прощай и прости». Эти слова он написал и в коротком письме, адресованном Комарковой. «Очень жалею, дорогая Дарья Николаевна, что не нашли тебя, не смог поговорить хотя бы по телефону. А было что сказать. Было. Прощай и прости. Прости и прощай. Любил тебя, как мать и как сестру родную. Илларион Буянов».

В семь часов вечера Буянов вызвал машину, чтобы уехать на дачу. Попросил шофера повозить по городу, по заводским районам. К даче подъехали в сумерках.

— Ну, Силантьич, прощай, — сказал Буянов, обнимая шофера. — Это я так, не удивляйся. Много, брат, мы с тобой дорог изъездили. Поди, земной шарик опоясать можно...

— Наверное, так, Илларион Степанович. Завтра когда приезжать за вами?

— Тебе скажут... Ну, прощай еще раз.

Как было при прощании с женой и внуком

Клавдия Сергеевна взяла на руки внука, разглядывая мужа как бы из-за плечика ребенка; ей надо было рассмотреть в нем все до последней черточки, чтобы понять, как к нему подступиться. О том, что должно было произойти завтра на бюро обкома, она уже знала.

Тимоха потянулся к деду; подхватив внука, Буянов качнул его в воздухе, крепко прижал.

— Тебе нельзя резких движений. Врачи сказали, что давление у тебя катастрофическое. — Губы у Клавдии Сергеевны дрогнули, повлажнели глаза. — Лучше бы всего тебе лечь завтра в больницу. А бюро пусть идет без тебя. Пусть говорят там, что хотят, коль уж не угодил...

Илларион Степанович чмокнул внука в щеку, ткнул пальцем ему в животик:

— Ужинал?

— Ужинал.

— Все съел?

— Компоту хотел. Бабушка говорит, нельзя на ночь.

— Ну что поделаешь, если с тобой иногда случаются по ночам конфузы... С компотом придется потерпеть. — Илларион Степанович еще раз крепко притиснул к себе внука. — Эх, жаль, Тимоха, на Ладоге мы с тобой не побывали...

Клавдия Сергеевна кинула подозрительный взгляд на мужа, приняла у него внука, опустила на пол.

— Сегодня я всю ночь буду прикладывать мокрое полотенце к твоей голове, и ты выспишься.

Илларион Степанович обнял жену, прижимая ее седую голову к груди.

— А вот это уж лишнее, Клава. Совсем лишнее. Так и подавно я не усну. А знаешь, на меня напало какое-то удивительное спокойствие. Вот пойду, посижу на Старице... — многозначительно поднял палец. — Вечность послушаю. Наберусь у природы спокойствия и уйду на пенсию. Ничего, найду и в таком положении какое-нибудь достойное дело...

Клавдия Сергеевна облегченно передохнула: уж очень искренне прозвучали слова мужа. Илларион Степанович сам удивлялся своему притворству: и откуда силы взялись? Нет-нет, он ничего не отменит, приговор состоялся, и он сам приведет его в исполнение. Как? Вот это мучило его больше всего. Изумлялся тому, что ищет способ расквитаться с жизнью хотя и лихорадочно, однако без смятения. Одно приводило его в отчаяние: что будет с его Клавой, как перенесет она горе, не загубит ли он и ее? А сыновья, снохи, внук...

Но почему он именно так решил? Почему даже сознание того, как страшно трудно будет Клавдии, не останавливает его? Думал ли он раньше, что к такому решению можно прийти безоговорочно, несмотря ни на что...

— Да, где сейчас Николай и Сережа? Писем нет от них?

— Николай с Катей, кажется, в Крым собирались. А Сережа писал, что на охоту хочет к нам приехать. Если б не больница... побродил бы с ним по озерам с ружьишком.

— Сколько им сюда добираться? Если до Москвы на самолете часа по два, ну и тут часа три...

Клавдия Сергеевна медленно положила руки на плечи мужа.

— Ты о чем?

— Но ты же в больницу хочешь меня упечь... А мне бы с ними... тут вот, на даче... в эти веселые денечки... В шахматы с Сережей срезался бы. Мне и надо дня два-три, не больше, чтоб прийти в себя.

Клавдия Сергеевна отпускает на какое-то время от себя тревогу, словно вкрадчивую дикую кошку, которую все время держала на привязи. Конечно же Илларион взял себя в руки. Он всегда умел брать себя в руки в самое трудное время. Был бы это единственный случай в его