В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Положив трубку на рычаги аппарата, Анатолий Петрович какое-то время молчал, глядя неподвижно в одну точку. Наконец сказал:

— Умерла Дарья Николаевна Комаркова...

* * *

Похоронили Дарью Николаевну в родном ее селе Колобродах на сельском кладбище. Похоронили с почестями. Было много людей из области. Убитый горем Агафон плохо внимал речам у могилы.

Когда подходил к кладбищу на второй день под вечер, увидел еще издали у могилы Марию Авдонину. Он знал, что эта женщина много раз навещала Дарью в областной больнице.

Никто не мог разгадать, что заставляло Марию так долго и так трудно прощаться с Дарьей Комарковой. В годы самого высокого восхождения Дарьи Николаевны баптистка Авдонина порой публично проклинала ее, точь-в-точь повторяя слова проповедника Почушкина. И вот что-то такое случилось с ней, чему, казалось, немыслимо было найти объяснение.

Особенно недоумевал Почушкин. Бесновался перед Марией, плакал, растеряв свою степенную благостность. И такой вот, в слабости своей человеческой, казался он Марии еще дороже.

— Какие бесовские проповеди она там тебе читает? — спросил он однажды, встретив Марию, вернувшуюся из города.

— А никакие, — ответила Мария, пугая Почушкина тем, что ни один даже из самых страшных его вопросов в последнее время не приводил ее в смятение. — На той неделе молочка парного попросила. Да как его туды, парное-то, привезешь?.. Дорога дале-е-е-кая. Капельку на ладошку из ложечки уронила, да и все глядить, глядить...

— Море это, а не капелька. Пучина, в которой утонула она и тебя тащит туда же.

— Можеть, и море. Сколько мы, бабы, того молока... — Мария не договорила, притронулась к голове Кирилла Ксенофонтовича, ласково так, будто был перед ней ребенок. — Любила меня Дарья, когда я еще в девках была. Ты же сам помнишь. Старше лет на двадцать, а смотрела на меня, ну вот, будто я самая последняя и самая главная надежда ее...

— Все помню. Комсомолку она любила в тебе, а не тебя.

Мария пожала плечами, долго блуждала печальными глазами по измученному, синюшному лицу Почушкина и сказала ровно, будто и не ждала, как это больно отзовется в его душе.

— Я и была комсомолка... Правду-то от кого скрывать? От бога, что ли?

Почушкина качнуло, будто кто оглушил его, поискал, куда бы присесть, медленно опустился на скамейку у стены и долго молчал, глядя себе под ноги.

А перед глазами Марии чуть вздрагивала сухонькая ладошка Дарьи Комарковой, и виднелась на ней капелька молока, будто капелька выступившей белой крови. И как только сумела больная старуха отмерять дрожащей рукой не более чем такую вот крошечную капельку? Держать голову так, чтобы видна была капелька на ладошке, ей было трудно. И когда силы иссякли, она уронила голову на подушку и надолго замерла с закрытыми глазами, словно уходила все дальше и дальше, невесомая, нездешняя, к земным делам уже не причастная. А Мария смотрела на Дарью и вспоминала, как часто эта женщина приходила к ней, когда Семен был на фронте. Никого Мария так не ждала, как Дарью Комаркову. Даже почтальона не так ждала, как ее, потому что «похоронка» в письме могла только убить, а вот слова этой женщины могли даже «похоронку» как есть опровергнуть. Господи, какие это были счастливые минуты, и это тогда, когда вокруг бушевало такое несчастье...

Как же она, Мария, могла про все это забыть? Грех-то какой. Как ей примирить в собственной душе Дарью и Кирилла Ксенофонтовича? Потом и он, он тоже ей помогал. Да, помогал. Муж пьяный приходил, издевался над нею, над богом. И бежала она к Почушкину, а он, благостный, наречестый, будто обкладывал ее ватой, обваждал тихим ласковым словом, молитвою, вздохами, вгоняя в расплывчатое, неземное надумье, вроде бы и вправду взлетала над суетою сует, прощая обиды, обмякая душою.

Но утешение Дарьи Комарковой было как родниковая вода в пустыне идущему, а утешение Почушкина как вода во сне: пьешь, пьешь, пьешь, а жажда еще сильнее. Называл Почушкин это предрасположением души к муке великой во имя Христа.

И вот что уж случилось, но Марии опять захотелось припасть к роднику. Смотрит и смотрит на Дарью, лежащую в больничной постели, примечает, что капелька молока на ладошке ее все меркнет и меркнет. И вот когда исчезнет совсем — потухнет навсегда и жизнь в Дарье.

И Марии хочется распахнуть дверь и закричать, чтоб поспешили врач или сестра. А больная, словно почуяв, что происходит с Марией, с огромным усилием преодолевая немочь, открывает глаза. И Марии кажется, что снова в них светится то самое, по-прежнему живое, что светилось тогда, когда объясняла она, почему Семен должен явиться с войны непременно живым и невредимым.

Вот и все ее «бесовские» проповеди. И зря Кирилл Ксенофонтович сейчас так тщится остервенить ее против Дарьи. Ну что он все молчит да молчит, будто паралич ему язык отнял?

И вдруг Почушкин очнулся от забытья, выбежал из дому и тут же возвратился с вилами в руках. Бледный, губы и руки трясутся, тычет черенок вил в руки Марии. Не сразу поняла она, что от нее хочет Кирилл Ксенофонтович. А когда поняла — так и присела. Оказывается, она должна выбирать: или Дарья, или он, Почушкин. Если Дарья, то пусть берет вилы и ведет своего брата во Христе через все село на глазах у народа...

— Что ты, Кирилл Ксенофонтович! — отмахнулась обеими руками Мария. — Не подниму я на тебя вилы...

— В таком случае отрекись от Дарьи.

— Ну как же я отрекусь, завтра опять в больницу поеду.

— Тогда веди, веди меня через все село! Вот тебе вилы! А не поведешь... то хоронить тебе Дарью Комаркову не дале чем на этой неделе...

Кто его знает, что двигало в ту минуту Почушкиным. Хотел ли найти утешение в страдании ли, страдании изгнанного, как Христос, преданного, или надеялся, что сломит Марию чудовищная нравственная пытка. А Мария, прижав руки ко лбу, чувствовала, как помрачается ее разум. Но и Почушкин, видать, потерял рассудок: слова, одно страшнее другого, будто камни швырял, и все в голову, в голову, в голову Дарьи.

И схватила Мария вилы:

— Иди! Через все село поведу.