В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Вы совсем сбиваете меня с толку.

— Э, нет! Тебя не шибко-то с толку собьешь. Потому и выжил ты. Бесстрашие помогло. Не наглость, а истинное бесстрашие, убежденческое... По минам шел, а до цели двигался, до цели не личной... Если бы карьеристское своекорыстие почуял в тебе, было бы у тебя два пути — холуем моим стать или по морде за наглость схватить... Так схватить, что... Но, к счастью, все было иначе. Ну чего ты молчишь?

— Струсил перед откровенным разговором... Говорю вам, в смятении я.

— Ну если ты струсил, то позволь уж мне блеснуть бесстрашием. — Буянов поднес руку к затылку, яростно потер. — Ты, слава богу, не научился втягивать голову в плечи, чтобы сберечь ее. А я втягивал, Анатолий, втягивал не один раз. И вот... не сберег. Буду расплачиваться за это именно головой. И на кой черт партии голова такая, которая вдруг втянулась в плечи, как только... две курицы в ее воображении закружили над ней черными воронами. Да, да, я не слишком сейчас утешаю себя тем, что поверил известному тебе лицу: добавьте на каждый гектар по две курицы — и три плана... готовы. Я уже тогда знал, что заявление это, мягко говоря, чересчур оптимистично. Хотелось верить, что, по крайней мере, Главный выскажет аргументы в пользу трех планов куда повесомее. И он действительно высказал. Популярно так растолковывал, ты сам не один раз слышал, с народными поговорочками. А я... я глядел ему в рот, и знаешь, прежде всего о чем думал? В лепешку разобьюсь, а доверие твое оправдаю! Личную преданность тебе всей своей жизнью докажу. Батюшки мои, не кому-нибудь, а лично мне, Буянову, тому самому Буянову, к которому так пристально и подозрительно приглядывались, как только он споткнулся, оказывают такое доверие! А вот мысль о том, смогу ли это доверие оправдать, и не только перед одним... моим благодетелем, а перед всей партией, — это было у меня на втором плане. Только бы доверили, а там... там горы сворочу, из шкуры собственной вывернусь, а сделаю, что на меня возложено.

— Так ведь, доверие и преданность — это самые главные наши принципы.

— Да, доверие и преданность! И еще ответственность! Вот три кита, на которых все у нас держится, какие бы там вывихи порой с Буяновыми ни случались. Только на кой черт партии угодническая преданность, да еще одному-единственному лицу. Можно и нужно быть преданным и одному лицу, только не холуйски! Вот, брат, к какому выводу у своей последней точки я пришел. — Буянов посмотрел на часы, медленно поднес их к уху. — А теперь иди. И не гляди на меня так... Все правильно. Иди. У меня еще много дел, а часы бегут, проклятые...

* * *

После того как закрылась за Соколовым дверь, Буянов долго сидел, уронив голову на стол. Порой казалось ему, что он засыпает. Боялся шевельнуться, только бы погрузиться в сон хоть на минуту.

Появилась секретарь и доложила, что к нему хочет войти Аркадий Денисович Ганин.

Буянов тяжело поднял голову, сказал желчно:

— Скажи-ка ты, через секретаря докладывает. Просите.

Как было при встрече с Аркадием Денисовичем Ганиным

— Что, не хватило духу прямо войти? Через секретаря доложил?

Аркадий Денисович перекосил лицо в горькой гримасе.

— При вашем состоянии...

— Ах, тебе известно мое состояние. А твое состояние каково? Это тебе известно?

— Кто его знает, — вздохнул Аркадий Денисович и добавил с мрачной шутливостью: — Что день грядущий мне готовит...

— Партбилет на стол — вот что он тебе готовит!

— Так ведь и для вас, Илларион Степанович, судя по всему, дело оборачивается...

— Еще как оборачивается! — не дал досказать Буянов. — Тебе даже не снится, как оно оборачивается. Ну, так зачем пожаловал, мой верный, преданнейший из самых преданных друг?

— Проститься пришел. После бюро бог знает, как судьба расшвыряет нас. Может, настолько чужими станем, что и здороваться не будет никакой охоты.

— Здороваться действительно не будем, — загадочно сказал Илларион Степанович. — Ну а уж коль пришел проститься, присядь.

— Как бы там ни было, Илларион Степанович, а все-таки съели мы вместе не один пуд соли.

— Ишь как растрогался. А поначалу вроде бы хамить стал. С такими, как ты, это случается. Но соли съели много, это верно. Если бы только не так солоно было нам теперь... Хорошо, когда истинные друзья вспоминают об этом после побед, когда вывод напрашивается: а жизнь прожили не зря...

— Неужели вы можете сказать, что жизнь прожили зря, несмотря на то, что предстоит нам завтра?..

Буянов долго тер обеими руками затылок:

— Да, задал ты мне вопросик. Сам вот гадаю... Перечеркнет к чертовой матери все доброе, что делал в жизни Буянов, или не перечеркнет завтрашний день? Ты-то сам как о себе думаешь?

— Я куда меньше вас в жизни сделал...

— Неужели и сейчас в тебе подхалим сработал?

Аркадий Денисович обиженно насупился, грузно уперся руками в колени, глядя себе под ноги:

— Подхалим, значит. Все мое доброе к вам... преданность...

— Во-во! Она самая — распроклятая холуйская преданность... Только что вел о ней разговор с одним умным человеком.

— Наверное, Соколова так высоко величаете?

— Именно его. Никак не могу в толк взять: почему я терпел и его и тебя? Где логика? Или во мне сидят друг к другу спиной два Буянова? Одному Соколова подай, другому, видите ли, Аркадия Ганина...

— Я лучше пойду, — сказал Аркадий Денисович, приподнимаясь.

— Нет уж, коль заявился, выслушай!

— Не до этого мне...

Аркадий Денисович все же встал. Он ожидал, что Буянов накричит, оскорбит его, тогда можно будет и хлопнуть на прощанье дверью. Все, все вложить в этот оглушительный удар дверью — перенесенные обиды, унижения. Но Илларион Степанович неожиданно сказал совсем тихо и даже просительно:

— Сядь, Аркадий, сядь. Мне есть что и тебе посоветовать на прощание. Так вот слушай. Ты еще сравнительно молодой и не так потрепан жизнью, как я. Завтра и тебе предстоит великая встряска. Много пыли из тебя вытрясут. Очень много. Так вот,