В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Я вас... не понимаю, Илларион Степанович...

— Не так просто это понять. Чаю хочешь? — Илларион Степанович нажал кнопку, вошла секретарь. — Принесите нам чайку, пожалуйста.

Светлана долго не притрагивалась к своему стакану.

— Что же ты? Или не любишь чай? А у меня северная привычка еще с детства. На Ладоге у нас великие чаехлебы... Так вот слушай. Когда началась эпопея с нашими тремя планами... — Буянов долго смотрел в окно, как бы припоминая, с чего все-таки это началось, — ответственный товарищ... очень ответственный, сказал мне... да вырастите дополнительно на каждый гектар по две курицы — вот вам и три плана. Куриный полет. А я воспринимал его как орлиный размах крыльев. Хотя вот клянусь тебе... подумал... не слишком ли по-петушиному кукарекнул ответственный товарищ?

Такая неожиданная тема разговора смутила Светлану. Она не знала, как ей себя вести.

— Наверное, удивляешься? Что происходит с Буяновым?

— Признаться, это действительно так.

Буянов оставил реплику Светланы без внимания. Было похоже, что его меньше всего занимало, какое впечатление он производит на Кравцову. Ему надо было выговориться.

— А было же, Светлана Николаевна, и по-другому. Те же мысли о двух дополнительных курицах высказал этот ответственный товарищ первому секретарю одной приволжской области. Причем выбрал область вполне разумно, прекрасные условия для животноводства. И секретарь той области, скажу тебе, с судьбой еще посложней, чем у меня. А как он себя повел? Знаешь как? Говорят, притиснул ответственного товарища в угол и спросил: вы что, разыграть меня решили? А когда убедился, что это далеко не розыгрыш, нахмурился да и сказал: «Дорого вам обойдутся эти курочки, нет уж, поищите кого-нибудь другого, а я пока еще при своем уме. И сколько хватит его... буду доказывать всю абсурдность вашей затеи!»

— Ну и как, доказывал?

— Еще как доказывал! Может, потому и усидел в первых секретарях. Когда дошло до Главного, тот было занес на него свою длань, хотел ударить. Да вот нашлись у волжского моего коллеги очень могущественные защитники. Но будь тот секретарь мямлей, не пойди с открытым забралом против абсурда — глядишь, заведовал бы нынче каким-нибудь...

Буянов стиснул голову ладонями, облокотившись на стол.

— Завтра в час дня... вот в этом кабинете... я буду освобожден... от должности первого секретаря обкома. И как знать... не станет ли вопрос о моей партийности. На месте того самого... моего волжского коллеги я поставил бы и такой вопрос...

Светлана медленно поднесла руку ко рту, словно бы удерживая невольное восклицание: «Как? Не может этого быть! Я не могу в это поверить!..»

— Что, не веришь? — ответил на ее безмолвный вопрос Илларион Степанович. — Как говорят, невероятно, но факт... Так вот, прощай, Светлана Николаевна. Любил я тебя, как истинного комсомольского вожака, за живую душу. Будет трудно тебе удержать твою комсомолию на прежнем накале, на прежнем разбеге. Но постарайся сделать все возможное. Люблю я эту молодую армию. Поверишь, плакать хочется, так люблю... И второй совет...

Уловив в Кравцовой невольный жест неосознанного протеста, Илларион Степанович навалился на стол, дотянулся до ее руки.

— Посиди спокойно. Выслушай...

— Но ведь вы... будто... завещание...

— Может, может, и завещание... Завтра... я могу стать... просто пенсионером... Врачи достаточно нашли во мне всяких хвороб, чтобы дать черт-те знает какую категорию инвалидности. До сих пор я... духом своим... одолевал хворобы эти. А завтра... Завтра уже не хватит этого духа.

В кабинет вошел Соколов.

— Анатолий Петрович, ты можешь еще на пять минут оставить нас один на один? Я позову.

Соколов вышел.

— Не успел сказать тебе еще кое-что... Не мое, правда, дело. Но ты, Светлана, для меня как дочь. Скажи откровенно, не можешь отсечь этого человека от сердца?

Светлана медленно подняла глаза на Буянова. Было в них столько мученического, почти панического, что Буянов вздохнул и сказал:

— Понимаю, не можешь. И если не сойдешься с ним... Останешься, как говорят, в старых... — не досказал, опять вздохнул, не смея глянуть на Кравцову. — До чего ж мне жутко представить твою судьбу именно такой... Состаришься, очерствеешь и станешь строгой, а вернее желчной, раздражительной руководящей дамой. Встречал в своей жизни и таких. Выбирай любой путь — только не этот. Не хорони себя заживо...

Светлана долго не могла найти нужные слова. Поразила ее страшная мысль Буянова о черствости желчной руководящей дамы и его это человеческое: «Не хорони себя заживо». Наконец осилила спазму, тихо сказала:

— Удивляюсь вам... своих бед полно...

— Так твоя судьба... если сложится, как я сказал... тоже беда моя. Не хочется мне... так сказать, закругляться с этой мыслью. — Поймав, испуганный взгляд Светланы, уточнил: — Закругляться в смысле моей деятельности. Пенсионером-то мало тебе помогу. Ну, прощай и прости, Светлана. Прости и прощай...

Как было при встрече с Соколовым

Угрюмо и в то же время с блуждающей виноватой усмешкой разглядывал Буянов своего самого последовательного критика Анатолия Петровича Соколова.

— Ну, говори, зачем пожаловал?

— А если на сей раз без дела, Илларион Степанович?

— Без дела... Тут тоже могут быть свои причины, причем разные причины...

— Причина одна. Мне больно, и я почти в смятении...

— Верю. Бессонница, понимаешь, донимает. А вот сейчас глаза слипаются.

— Так поспите, Илларион Степанович.

— Не выйдет. Знаю, только приложу к подушке ухо... сон как рукой снимет. — Буянов посидел секунду с закрытыми глазами, потом вдруг широко раскрыл их и спросил в упор, враждебно: — Что будешь говорить обо мне, когда смятение твое пройдет? Ведь завтра... возможно... у меня потребуют партбилет на стол.

Соколов сразу замкнулся, сказал сухо:

— Тон ваш мешает мне быть откровенным.

— А может, ты пришел поглядеть, так сказать, на сдыхающего орла? Или я для тебя птица совсем другого полета?

— Илларион Степанович, зачем вы так со мной?

— Прости, Анатолий Петрович, конечно, ты не из тех, кто добивает лежачих. А между прочим, ты знаешь, почему я тебя в район все-таки не отправил?

— Не знаю...

— Я же мог, мог, Соколов, в порошок тебя стереть, пустить по наклонной... Инструктором райкома и то еще подумал бы. А