В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Можно было бы и не уточнять.

— Нет, почему же. Уточнить надо, причем очень тонкие вещи...

— Я предпочитаю любую другую тему. Еще лучше — попытаться уснуть.

— Нет, милейший, раз уж я решил тебе высказать кое-что на этот счет, — значит, выскажу. Уж больно момент благоприятный. — Рубанюк помолчал, поудобнее устраиваясь у костра. — Скажи, что тебе надо от Тамары Ясинской?

— Слишком много я вложил в нее своего, как в актрису. В каком-то смысле... она творение моих рук.

— Да, ты чуть не погубил в ней актрису. К счастью, она поняла это вовремя.

— К моему несчастью, вы... постарались... вбить между нами клин. Ты больше всех старался.

— Э, знал бы ты, как я страдал... когда узнал, что Ясинская твоей женой стала. Места себе не находил. Какое это было для меня несчастье, как я тебя ненавидел!

— Ревновал.

— Все мысли мои о ней... всегда, как о дочери. Ах ты ж, думаю, сердцеед, молью потраченный! Как она смогла увлечься тобой? Чем взял ты ее, как растлил?

— Это хамство.

— Э, нет, милейший, это не хамство, а прямой мужской разговор, если хочешь, отцовский. Она же дочь, дочь нам... Как ты этого не можешь понять?

— Она была мне женой.

Рубанюк со злостью ковырнул палкой костер.

— Не хочу смириться с этим, и все тут! Пусть, пусть женой. Но я... обобщаю. Я не только о ней, я о ее поколении, о детях наших...

— Ну, это уж совсем невыносимо. Я спать хочу.

— Не будет у тебя сна. Тем более приятного. Надо было подумать, прежде чем сюда подаваться...

— Думал, голова трещала. Видно, я все еще люблю ее. Скажу больше... я все надеюсь, что она ко мне вернется. Браташу не вынести ее. Рано или поздно он от нее отвернется. Пожалуй, уже отвернулся. Иначе не покидал бы ее на целые месяцы. Мне жаль и его, и ее, и себя.

— Себя, себя больше всего жаль. И хватит мучить Ясинскую. Не спекулируй на доверчивости Браташа. Учти, уж что-что, а этого я тебе не прощу.

— Я к твоим угрозам привык. Не действуют они на меня. Я буду гнуть свое. Иначе я не был бы Красавиным.

— Ну а уж я, милейший, буду гнуть свое. Что ж, видно, сама жизнь заставляет доводить наш поединок до конца. Затянулся он у нас на целые десятилетия...

Диалог у стожка

— А как будет завтра, послезавтра, весь отпуск?

— Так же, как сейчас, Тамара.

— Мне трудно в это поверить. Уже ради одного этого вечера, этой ночи... был смысл родиться. А где ты здесь пишешь? В избушке? При лампе? Я хочу хоть одну ночь там, в избушке...

— Я тоже...

— Как же ты здесь один? Жутко, наверное. И неужели смерть Буянова пишешь?

— Пытаюсь. Кстати, дня через два уеду на дачу, где все это случилось. Мне надо все это увидеть, представить... Я должен сначала все, все понять, как было.

— А как же я?

— Поживешь у Ганиных, здесь не далеко...

— Я так и знала, что буду мешать.

— Да нет же, нет! Ну как ты можешь мешать?

Лось на минуту просыпается: что там происходит с людьми, неужели вражда? Тогда надо бежать, бежать отсюда. Но нет, это не похоже на вражду. Лосю непонятно, что означает человеческий смех, что означает человеческий шепот. Но что-то такое горячее в нем, и, кажется, высоко слышится, хочется вверх вытянуть шею: что там? Птицы летят, шумят сосны? Нет, это еще выше, даже выше самой далекой звезды, хотя люди вот здесь, совсем рядом, где в костре теплится огонь. Странные существа эти люди, будто призрачный сон...

Лось снова засыпает, поводя чутким ухом. Он слышал людские голоса и сквозь сон, и не чувствовал в тех голосах, что накликало бы тревогу, страх. Лось мнил себе, как журчит, журчит родник, у которого впервые ощутил, что он есть на свете, что он живое существо. Лось сладко чмокал губами, ему снилось детство...

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Через неделю Браташ и Тамара перебрались в дом Дениса Ганина.

— Вот здесь ты меня и жди. Дня через три вернусь, — попросил Браташ.

— Значит... к Буянову, — тихо сказала Тамара. — Что ж, я тебя понимаю. Есть вещи, которые откладывать просто опасно... исчезнуть может...

— Хорошо, что ты понимаешь.

— Каким же ты его напишешь? Я же помню твои глаза, когда Буянов так беспощадно загубил наш спектакль.

— Мстительность для нас с тобой — глухота и слепота... И потом не только Буянова я пишу. Но мне надо знать доподлинно все, все, как было с Буяновым в последние часы его жизни.

Как было при встрече с Кравцовой

Буянов медленно встал навстречу Кравцовой. Что-то испугало в облике секретаря обкома Кравцову. «Да он же совершенно больной».

— Проходи, что же ты... будто повернуть хочешь, удрать от меня. Садись вот сюда, в кресло.

Светлана молча села, не зная, для чего позвал ее Буянов. Наверное, речь пойдет о молодежи, о том, что есть и такие, кто разуверился в подвиге области, уходят в город. Виновата ли она, секретарь обкома комсомола, в этом? Да, виновата... Что собирается предпринять? Нет у нее четкой программы. Из всех достойных выходов есть один — сказать молодежи правду: область взяла на свой плечи непомерно тяжелую ношу, не рассчитали силы. Но это нисколько не умаляет подвига молодежи. Надо чем-то сбить волну невольного скепсиса, уныния.

Светлана вдруг поймала себя на том, что и сама чувствует непомерную усталость, уныние. Мысленно махнула рукой. Пусть будет, что будет. Если Буянов начнет разнос — она выслушает, пойдет домой, поплачет... Это чисто женское желание выплакаться донимает ее уже несколько дней. Не дай бог расплакаться здесь, если Буянов начнет разнос...

Но Илларион Степанович слабо улыбнулся, чуть развел руками и тихо сказал:

— Подвел я тебя, Светлана Николаевна. Многих чудесных людей жутко, преступно подвел...

Светлана изумленно