В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Вот где его надо выдергивать. — Соколов развернул на коленях бумаги. — Почему мы терпим вопиющие неувязки в проектах мелиораторов? Вот здесь, в первой половине, перечисляют все свои дела по осушению и орошению. Сотворяют вот такую новь, и на том конец. Во второй половине проекта лишь благие пожелания хлеборобам все доводить до посева. Но кто, допустим, вот на этом поле может приступить к посеву? Тут же еще чертова уйма дел!

— Дел непочатый край, — согласился Зимин, мрачно оглядывая новь. — И покорчевать еще есть что, и произвесткуй, и удобрения внеси, и выбери нужные полевые культуры.

— Почему вы это не делаете? — спросил Соколов у Раззуваева тоном явного выговора.

— Ты чего на него набросился? — вроде бы возмутился Зимин. — Козла отпущения грехов выводишь для заклания?

— Во! Это он свел со мною счеты! — весело воскликнул Соколов, смачно пришлепнув ладонью по могучей спине Зимина. — Действительно, никто для Раззуваева не планирует ни машин, ни извести, ни удобрений. А надо, надо бы, чтобы ММС отвечала за поле хотя бы до первого урожая. Разве завод выпустит машину без испытаний? А тут явная обезличка. По чьей вине, товарищ Зимин? По чьей вине торчит вон тот проклятый корень?

— Выходит, что и по моей, — признал Сергей Павлович.

— Вот и корчуй, выдирай гнилой корень. — Соколов повернулся к Раззуваеву, поглядел сочувственно на его засоренный глаз. — А вы не останавливались бы на этом, — ткнул рукой в сторону нови. — Сказали бы в обкоме, в облисполкоме: дайте возможность все довести до конца. Неужели, Антон Архипович, вам не интересно было бы поглядеть на итог своей работы? Представляете, что было бы у вас на душе, когда вы увидели бы, допустим, первую пшеницу на этом поле? Пер-ву-ю! Тогда вы творец. А какой же вы сейчас творец? Вон корень-то... прямо укором вам в совесть. Боюсь, что он мне сегодня приснится.

Зимин вытащил блокнот, записал, поясняя:

— Кстати, надо проверить по всей области, сколько вот такой якобы разделанной нови опять превратилось в пустошь, бурьяном, кустарником заросло. Это куда пострашнее, чем мартышкин труд. Там хоть народные средства не расходуются. А тут столько вбухали!..

— Разрешите мне все довести до конца, — не очень решительно попросил Раззуваев. — Я засею это поле. Только дайте все необходимое.

— Дадим, Антон Архипович, — сказал Зимин. — Попробуй первый провести такой опыт.

* * *

Оставив Раззуваева один на один с его трудным полем, Соколов и Зимин уехали в Серпилинский район, в колхоз «Россия». Второй секретарь райкома партии Рыжаков проводил в этом колхозе семинар-экзамен, на котором собирался развенчать тех, кто посевную проваливал. Ему хотелось дать предметный урок всему району, поправить положение прямо на марше.

— Ну, ну, посмотрим, — несколько скептически отнесся Зимин к затее Рыжакова, — боюсь, что это очередная говорильня в разгар посевной.

— Недавно я навещал в больнице Кондрашова, — сказал Соколов, усаживаясь в газике рядом с председателем облисполкома. — Так вот он уверяет, что лучшего преемника, чем Рыжаков, для него не найти.

— Люблю я Кондрашова, — признался Зимин после долгого молчания. — Знаю, немало у него грехов, а все равно люблю. Грехи-то у него все какие-то... Дай бог такой чистоты любому безгрешному...

...Да, сам завел речь, Александр Степанович, о преемнике. Было это полмесяца назад в областной больнице. Вышел Кондрашов из палаты в холл, присел с Анатолием Петровичем у пальмы. В больничной полосатой пижаме, постриженный наголо, Кондрашов выглядел еще больше изношенным, надорванным, все время покашливал, прижимая кулак ко рту.

— А Рыжаков мой ничего! Думал, завалит посевную, а вот докладывают... — Вдруг умолк, подозрительно глянув на секретаря обкома: — Или мне очки втирают?

— В районе твоем дела куда лучше, чем в любом другом.

— Ну и слава богу, как говорят атеисты. Оригинально мой Рыжаков посевную начал. По всему району кампанию провел под лозунгом: снять раздражители, отравляющие жизнь человеку. Массовые рейды по району устроил. Райсобес перетряс, вытурил бюрократов, повыгнал обворовавшихся из столовых, магазинов, хамам, лодырям, грязнулям досталось, в делах милиции непорядок нашел.

— Так это ты, насколько мне известно, начал.

— А насколько мне известно, это еще раньше вы начали. Слышу однажды, как мой Рыжаков проповедует: совершенствуйтесь в человековедении! Даже капиталисты учат сподручных своих изображать чуть ли не родного свата рабочему. А как у нас иной рассуждает, нос задрав? Ничего, все знают, что я сын такого же крестьянина, рабочего, стерпят, простят мой скверный характер, да и как же иначе — свой же брат! Нет уж, извините, мы не потерпим такого братца! Чувствуете, про что он, мой Рыжаков?

— Верно, не надо терпеть таких братцев.

Александр Степанович поднял палец, таинственно понизил голос.

— Вчера прелюбопытный разговор в палате слышал. Один оптимист про похоронное бюро заговорил. Большего, говорит, надругательства над человеком, чем там, трудно придумать. Взятки дерут за лучший, так сказать, заупокойный сервис, — похлопал по карману халата. — Начинаю экономить на папиросах, коплю денежку, — может, скоро пригодится...

Соколов замахнулся, как бы намереваясь дать Кондрашову подзатыльник, приложил руку к его голове:

— Нравится мне человек с юмором, да только не с таким. Скорей бы уж тебя поосновательней отремонтировали.

Кондрашов смешно набычился.

— Ничего, выдюжу. Живучий я, Анатолий Петрович. В войну хирурги пять раз меня потрошили и, ничего, жив, курилка. Лежу вот на больничной койке и о будущем размышляю. Знаете, чем занялся бы? Доверьте, ну если не областную, то районную торговлю. Я бы там порядочек навел.

И сколько было в лице Кондрашова надежды, что не все еще потеряно! Соколов на какой-то миг ушел от его вопрошающего взгляда, потом, тщательно пряча волнение, опять встретился с его глазами.

— Главное сейчас — пройти капитальный ремонт. Все силы подчини этому. Для меня ты — мой верный соратник, первый секретарь райкома партии.

Кондрашов скупо улыбнулся, похлопал себя по карману:

— Курить страсть хочется, но пришлось завязать. — Нахохлился, как птица в непогодь. — А райком мне уже не по плечам. Хорошо, что хоть вовремя вас понял, стал готовить смену. И что удивительно, когда снял с Рыжакова, как вы сказали, «оковы», — будто подменили человека.

Видно, схватило сердце Кондрашова, лицо его стадо еще землистее, покрылось испариной.

— Сестра! — позвал Соколов.

— Не надо, у меня это часто. Пройдет.