В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Все-таки почему же это радость такая должна идти в обнимку с тревогой?

— Русская пословица гласит, — степенно продолжал Главный, — «один в поле не воин», но и без одного командира э... войско порой не знает, куда идти. А теперь о вас скажу, дорогие товарищи женщины. Вы прославили область вашу своими трудовыми подвигами. Можно без преувеличения сказать, что это знатные женщины нашей страны. Здесь собрались женщины разных возрастов: пожилые, и средних лет, и совсем юные, вон видите, сидит школьница в пелериночке, с белыми бантиками в косичках...

И все повернули головы в сторону Таи Крушиновой. А девчонка вся зарделась. Дарья Николаевна тихо ударила в ладони. И Главный тоже стал рукоплескать, отечески, растроганно улыбается, похоже, даже глаза у него помокрели. И пусть бы кто-нибудь сказал, что все это происходит с ним не от великой любви, не от надежды, не от веры в Таю Крушинову, в тысячи, в миллионы таких, как она. Ох и досталось бы такому от Дарьи Николаевны!

— Но не зазнавайтесь, товарищи! — веско помахивает Главный пальцем и улыбается лукаво. — Вам еще надо поработать, однако, скажу, при таких темпах роста, каких вы достигли в текущем году, вам потребуется немного времени, чтобы, как образно говорится, э... ухватить бога за бороду!

И опять рукоплещут бабы: рассмешил их Главный. Но вот Ивушкина хоть и улыбается, а смущенно как-то и все на Иллариона Степановича поглядывает, видно, и у нее радость в обнимку с тревогой идет. А вон Надежда Ивановна Калинкина сидит позади всех, эта и вовсе не улыбается, и рукоплещет иной раз так себе, только для виду. «Ишь ты какая! Ты что это, бабонька? Смотри у меня! Уж больно ты самостоятельная!»

А Главный все сердечнее становится в речи, все призывнее. Но вот нахмурился, поднял палец с укором.

— Я часто езжу по Московской области и вижу... и в эту осень совсем недавно видел — этакий хиленький овес, похожий на реденькую бороденку. Уцепились за этот несчастный овес и никак не могут с ним расстаться.

Голосом, жестами, всем своим видом хотел высмеять Главный тот злосчастный овес. Лицо по-прежнему доброе, а все же чувствуется там, за улыбочкой его, что-то жестокое, как татарник колючее.

Да и у баб за улыбкой ответной, хоть и вполне сердечной, благодарной, допытчивость упрямая кроется и ожидание нетерпеливое, надежда, что в речи Главного самое существенное еще впереди.

Оглядела Комаркова баб всех до одной, и молодых и старых, а потом опять на Буянова внимание переключила. Сжал голову Илларион Степанович ладонями и все в стол перед собой смотрит.

* * *

«Сколько лет прошло с тех пор? Неужели скоро десять? — спрашивает себя Дарья Николаевна, сидя у больной Послушницы. — Уходят годы, будто вода сквозь пальцы. Вот уже и нет в живых Буянова. Сгорел человек. Не верю, что он сам на себя наложил руки. А может, уж так стало ему невмоготу, что он все-таки...»

Комаркова гонит от себя недобрую мысль. А она будто ворон — сделает круг да и опять возвращается. Даже стало жутко одной в коровнике.

Подняла старая соломенный жгут, потерла ноги, крестец Послушнице, опять живот ее прощупала. Вдруг почувствовала чей-то взгляд позади, повернулась к двери.

— Это ты, Лиза. Ну иди, иди сюда, посиди со мной.

Лиза скрылась за дверью, вернулась со скамеечкой.

 — Я вот былое в памяти перебирала. И знаешь, куды меня унесло? В Москву унесло, Лиза. Ты-то как, поди, не забыла?..

— Помню, Дарья Николаевна, как будто вчера все было. Плакала я потом. Места себе не находила. Залезу в сено или спрячусь где-нибудь в коровнике... Э, да что там вспоминать.

— И как же ты не изверилась, не сбежала?

— Поуходили многие. Но уж кто остался, тот остался. Сердцем прикипел.

— Ну а все-таки кого-нибудь виноватишь? Ну меня, к примеру... Я же была главная в комиссии по проверке...

Лиза смущенно развела руками.

— Тяжело винить, язык не поворачивается. Хотели же, чтоб было как лучше.

— Вот и я другой раз толкую... Спорят люди, чаще образованные, вроде бы с понятием люди, журналисты или вот такие, как твой Валера...

— Валера бушевал, это верно. Так и выпаливал — карьеристы, мошенники!

Лиза попыталась голосом, жестами изобразить негодование Валеры.

— Были и такие, конечно. Сама не одного трясла за душу. Да если б дело было только в одних мошенниках, может, и ты, как Валера, бушевала бы, а не плакала.

— Валера мой нынче, когда годы прошли, уже иначе рассуждает. Это была, говорит, трагедия, в которой не так-то легко злодея найти. Да, наверное, и не было, говорит, злодея в полном смысле слова. Все желали только добра. Но желать добра — одно, а творить его реально — совсем другое. Любит Валера загибать позаковыристей, не зря философом дразнят.

— Это он правду сказал, твой Валера. Творить добро, поди, самое трудное дело на свете.

— Валера, он у меня такой, до всякого факта сам умом своим пробиться старается. Говорит мне... если бы посмотрели на всю эту историю наши потомки лет через сто, схватились бы за голову и сказали бы: эх, братцы, предки вы наши героические, да за что же вы так себя в критике беспощадной мордовали? За то, что один хотел за десятерых сделать? Не все у вас было правильно, жестоко порой ошибались. И все равно мы снимаем перед вами шапку и низко-низко вам кланяемся в полнейшем перед вами восхищении. И сам Валера-то мой вот так взял и поклонился.

Лиза в пояс поклонилась Дарье Николаевне, вкладывая в тот шутливый поклон что-то куда более серьезное, чем можно было на первый взгляд подумать. И старая почувствовала это.

— Ну, ну, по-ученому, стало быть, спорите, — сказала она. — Хорошо, что по-ученому. И спасибо, что плеваться в нашу сторону не торопитесь.

Лиза близко подступила к Дарье Николаевне, вдруг крепко обняла ее.

— Стыдно мне. Провалиться бы сквозь землю... На свадьбу мы вас не пригласили.

Долго молчала старая. Поправила ногу Послушнице, порылась в своей сумке, как бы решившись наконец прибегнуть к своим лечебным травам после достаточного