В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

потому всюду, где бы ни шли они, даже если по городу, расступаются перед ними и люди, и машины, и никто не посмей крикнуть на них, поторопить или согнать с дороги — вот такой живет в той стране обычай.

Плывут, плывут священные существа и над русской землей. Тут тоже испокон веков люди величали их кормилицами. Голосили, как по покойнику, русские бабы, когда уносила бескормица или мор жизнь кормилицы, и песни пели про них, теплые песни, как само парное молоко: «Уж как я свою буренушку люблю».

— Вот встанешь ты на ноги, — приговаривала Дарья Николаевна, прислушиваясь к дыханию Послушницы, — и пойдем мы с тобой в гости в ту далекую страну Индию. Поклонимся людям хорошим, что хранят тот обычай.

С грустной шутливостью говорила об Индии, а сама вспоминала батрацкую свою молодость. Четырнадцать лет ей было, когда стала она батрачить у вознесенского богатея Сидора Колупаева. Восемь коров у него было, и всех их управлялась доить худенькая печальная Даша.

Была у Колупаева из его восьми коров одна с таким дурным норовом, что Даша прозвала ее недоброй кличкой — Косурая. Боялась ее Даша пуще лютого зверя. Только к ней подступится, а она глазом диковатым косо так поведет да хвостом стебанет больно-пребольно. Уж как только не подластивалась к ней Даша. Бывало, словно бы успокоится Косурая, все как есть молоко отдаст. И только-то Даша, ни жива ни мертва, передохнуть решается — Косурая прямо в подойник ногой раз, и — плачь тут не плачь — ничего не поможет. Колупаев чересседельник хватал и люто сек батрачку — сиротку беззащитную.

Не было страшнее пытки для Даши, как ту корову доить; по ночам в снах кошмарных снилось, как она подойник под ней стережет. Утром шла опять к Косурой, будто на казнь. А рыжебородый Сидор с маленькими синими глазками тут как тут и чересседельник уже за спиной держит. Тряслась от страху Даша, еще диковатей косилась на нее Косурая и не отдавала ей молоко, хвостом ее все нахлестывала, а то и рогом норовила поддеть.

Однажды в праздник какой-то, в троицу кажется, надоила Даша от Косурой полное ведро, вся извелась, вот-вот обморок, как цыпленка, сморит. Додаивает последние капли, а сама бога просит помочь ей выхватить вовремя ведро с молоком из-под Косурой. Не внял сироте господь бог, саданула Косурая копытом по ведру, молоко белыми змеями в навозе зашипело. И тут Даша вилы схватила с помрачением в уме, Косурую поддеть норовит.

— Брось вилы! — закричал Колупаев. — Брось, клятая, засеку‑у!

И тогда Даша пошла с вилами прямо на хозяина. Сидор на что уж был краснорожий, весь побледнел, за обвислый живот схватился. Но сморил все-таки обморок Дашу. Когда очнулась, увидела над собой хозяйскую дочку, из города ученой барышней приехала. Где-то там, высоко-высоко, рыжая борода Колупаева пламенеет, а дочка его прямо своим телом сироту закрывает и кричит истошно:

— Не тронь ее! Палачи вы тут, изверги!

Ушла Даша из дома Колупаева в тот же день. Много лет с тех пор пробежало, а Дарья Николаевна все вспоминает и вспоминает тот случай и вроде бы машет рукой издалека-далёка той маленькой худенькой девочке, посылает ей свое прощенье, что посмела несчастная на корову вилы поднять.

* * *

Никогда с тех пор и словом не обидела Дарья Николаевна ни одну корову, изводилась от горя в тяжкую пору, когда и голодно было им и холодно. Доставалось от нее тем хозяевам, которых уличала она в нерадивом отношении к кормилицам. Однажды произошло такое с Курносовым.

Попросил он Дарью Николаевну съездить в область, помочь ему выколотить резину для автомобилей. Был он в ту пору председателем не «Рассвета», а другого колхоза, который теперь к Калинкиной в «Россию» вошел.

Случалось не раз: придет к Комарковой председатель колхоза или директор совхоза, умоляет помочь до начальства пробиться, с тобой, дескать, к кому угодно пройду и что надо с твоей помощью выколочу.

Нередко входила Дарья Николаевна в положение того или другого замаянного председателя или директора. Хитрецам не потакала, отличала плутни от истинного отчаяния. А вот Курносов... бог его знает, чем он в тот раз ее уломал. Не любила его Дарья Николаевна за шумные речи, за скандальный характер. Подкатился к ней брюзгач брюзгачом: его-де обделяют, в черном теле держат. Пообещала ему Комаркова помочь.

Выехала в область на газике. Курносову посоветовала с ней не тащиться: сама добьется чего надо, благо в области есть у нее дела важные.

Едет по дороге через земли колхоза Курносова, поля, луга оглядывает придирчивым взглядом. Дело весною было, только что паводок сошел, первая травка появилась. А у Курносова голодные коровы по лугам разбрелись. «Рано, ой рано выпустил он их на волю: и коров попортит, и луга ископытит». И вдруг видит: корова у озера всеми четырьмя ногами в иле по брюхо застряла, старик пастух так ее и сяк вызволяет — ничего не получается.

Дарья Николаевна из газика выскочила сама не своя, закричала:

— Да что же вы, окаянные, делаете!

— Не управляюсь один, Дарья Николаевна, — слабым голоском ответил старик, весь, как черт, перемазанный грязью. — Дорвались до травы, шарахаются, как полоумные, в разные стороны.

— Сами вы полоумные! Вот уж я Курносову вашему устрою баню. — Дарья Николаевна властно махнула рукой шоферу: — А ну давай, поможем.

— Так ить перепачкаешься, Дарья Николаевна, — совсем потерянно сказал старичок, соскребая с бороды ошметки ила. — Я внучонка за подмогой послал.

А Пеструшка смотрела на людей обреченно и только у кожа на шее да на спине передергивалась, — видно, продрогла уже до мозга костей.

— Может, за рога да на буксир ее? — несмело предложил шофер.

— Ты что, одурел! — пуще прежнего взвилась Дарья Николаевна. — Шею несчастной свернешь, позвонки растянешь, ноги ей покалечишь. Лопатами надо копать.

— Сейчас придет подмога. Я внука к самому Курносову с наказом послал, — успокаивал Комаркову измученный пастух. — Поезжай, Николаевна, с богом. Не терзай свою душу...

Послушалась Комаркова, поехала дальше. Всю дорогу охала, просила шофера повернуть назад.

— Ох и выпорю я этого Курносова! Поворачивай!..

— Сейчас, Дарья Николаевна, — лукавил шофер, — найду удобное место для разворота. Ну чего вы так терзаетесь? Уже, поди, вызволили Пеструшку, на солнышке где-нибудь греется.

Добилась Дарья Николаевна в городе для Курносова, что ему обещала,