В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Слечу на всей скорости, а косточки целы останутся, — пошучивала она. — Хоть с самолета сбрасывай, подскочу, как мячик, и снова на ноги встану. Во до чего же укуталась...

* * *

Как глянула на свою Послушницу Дарья Николаевна, так и упало сердце: лежит в больничном отделении коровника, тяжко вздыхает и, что тебе человек, плачет. Первым движением Дарьи Николаевны и было утереть Послушнице слезы.

— Что же это с тобой? — тихо спросила она. — Неужто и вправду пережить меня не хочешь. Э, как ты постарела...

Боясь вконец разжалобиться, выпрямилась, оглядела строжайшим взглядом Надежду Ивановну, Лизу, Копылова, столпившихся доярок, хотела сказать что-то сердитое, но тут же нагнулась, пощупала подстилку под коровой, и хотя подстилка была сухая и мягкая, все равно спросила гневно:

— И что вы ей тут настелили? Репье одно да колючки!

— Тащите солому! — заорал Копылов на доярок.

— Ты чего горло дерешь? — одернула его Дарья Николаевна. — Не видишь, мается.

Внимательно оглядела одно, второе копыто Послушницы, повелительным жестом остановила доярок, мчавшихся с охапками соломы, повернулась к Копылову.

— Ну а ветврача приглашал, горе-зоотехник?

— Выгнали мы нашего пьяницу, — мрачно сказала Надежда Ивановна, видно признавая свою вину: дескать, и не заметила, как запустила кое-что на ферме.

— Я сам теперь и за ветврача. А какой с меня ветврач? — сипло спросил Копылов от великого старания не потревожить громким голосом больную Послушницу. Ткнул себя пальцем в грудь. — Я все предпринял, что было нужно по первым симптомам. А толку никакого. — Вдруг отчаянно махнул рукой, повернулся к Калинкиной. — Неладно тут у нас, Надежда Ивановна. Ну какой с меня зоотехник? Не туда меня понесло. В поле мне надо, агрономом... А животных бессловесных я никак понять не могу, личная трагедия просто.

— Нашел время со своей трагедией, — с прежней мрачностью упрекнула Надежда Ивановна. — Рассказывай все, с чего началось, Дарье Николаевне знать надо.

— Лучше я... все по порядку, — сказала Лиза, обидно отталкивая мужа куда-то на задний план: не могла простить ему малодушие.

Присев на скамеечку, Дарья Николаевна внимательно слушала Лизу, зоотехника Копылова, изредка перебивала их вопросами.

— Который день в запуске?

— Тридцать шестой день, — поспешно ответила Лиза, — а телиться, по моим подсчетам, должна через четыре дня.

— Та-а-а-ак, отвалили ей для запуска всего сорок ден. Я, когда Послушница и помоложе была, шестьдесят, а то и семьдесят ей давала.

— Соли минеральные, витамины — все, все у нее было в достатке, — заверял Копылов, стараясь придать голосу, жестам необходимую твердость и убедительность. — Если не верите мне — подтвердит Лиза.

— Да, да, Валера сам строго следил, — поспешно сказала Лиза, будто торопилась подпереть пошатнувшийся авторитет мужа.

Дарья Николаевна ощупала живот Послушницы, сказала подавленно:

— Стара кормилица стала. А болезнь ее так и называется: залеживание перед родами. — Еще раз ощупала живот коровы, теперь уже намного медленнее. — А может, и двойню нам принесет. Бывает залеживание при двойне даже и у молодых коров. А ну перевернем ее, сердешную, на другой бок, на этом, поди, уже устала. За ноги осторожнее, вот так, через спину. Теперь соломенные жгуты, да побыстрее! Растирать будем.

Скрутила из соломы жгут, принялась растирать Послушнице крестец, задние ноги. Минуту, другую трет, десятую.

— Передохни, — приостановила Калинкина Дарью Николаевну. — Дай я... Ночевать у меня будешь.

— Может, и буду. Останусь у вас, пока не разрешится Послушница. — Долго молчала, наблюдая за проворными руками Калинкиной. — Ну хватит пока, а то кожу сдерешь. — Подвинулась вместе со скамеечкой ближе к больной корове. — Ну что, полегчало? Узнаешь меня? Вижу по глазам, узнаешь. Вот ить все понимает, да только сказать не может.

— В этом и заключается моя личная трагедия! — опять вернулся к своему Копылов.

— Да хватит тебе, трагик, а то как тресну! — замахнулась Лиза соломенным жгутом на мужа.

— Нет, вы только вдумайтесь, — гнул свое Копылов. — Я как понимаю, Дарья Николаевна: зоотехник должен слух иметь на бессловесную речь животных. Иначе он ничто! Я, конечно, жалею их, страдаю, порой даже хряка чмокнул бы в самый пятачок от сострадания, если плохо ему. А вот понять его кабанью душу... Да и вообще наблюдательности у меня нет, увлеченности этим делом. Абсолютно лишен тактической и стратегической смекалки истинного животновода. Не то что вот Лиза у меня. На целых десять лет вперед видит, что тут будет твориться у нее на ферме.

— Ну пошел, пошел загибать, философ. Ох, и болтун ты, Валера! — незлобливо отчитывала мужа Лиза. — Может, скажешь, агроному наблюдательность не нужна?

— Э, там я все вижу! — клятвенно колотил себя Копылов в грудь. — Это я уже точно в себе проверил и почувствовал. С растительным миром у меня полнейшая гармония.

— Не неволь его, Лизонька, — сказала Комаркова, снова прощупывая живот Послушницы. — Вижу я по его рукам... не лежат к животине. А руками-то с ними и надо говорить.

Почесала Послушницу за ухом, провела ладонью по лоснящейся, взбугренной складками шее.

— А теперь оставьте меня одну с ней...

* * *

Сидит Дарья Николаевна перед больной, прислушивается к ее дыханию. Послушница была главной в ее группе коров там, в зародненской бригаде колхоза «Россия». Когда уходила на пенсию, наказала: «Пусть идет на центральную ферму, передаю ее в золотые руки Симуковой Лизы». Что ж, и правильно сделала. Судя по всему, в беде Послушницы Лиза не виновата.

— Стареем, стареем, кормилица, — приговаривала Дарья Николаевна, поглаживая шею коровы. — А помню-то я тебя еще телушкой.

Вдруг представился яркий вечерний закат, раздольный выпас на берегу Оки и черно-пестрая ласковая телушка Послушница. Имя это дала ей сама Дарья Николаевна, когда принимала при родах у коровы Цыганки. А Цыганку тоже принимала при родах. Так что знала старая Послушницу со всей ее родословной, может, до пятого колена. И вот идут эти коровы сейчас одна за другой в ее воображении по приокским лугам, а за ними заря полыхает, над поймой понизу туман стелется. И коровы будто плывут над землей, медлительные, задумчивые.

Сказывают, что где-то в далекой стране Индии испокон веков считают коров существами священными, и