В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Не клевещите на зрителя. И не хватайтесь за прабабушкин чепчик, когда вам хочется снять платьица с собственных внучек. Если вам не угоден наш театр. — Журковский с ироническим поклоном указал на дверь партера, — идите куда вам угодно. Только учтите — ритмы Брехта, как вы их понимаете, вам не помогут. Брехт тоже заставляет думать и очень много знать.

Красавин снова расстегнул пуговицы мундира Вершинина, сказал, поглядывая на бесконечно удрученную Тамару:

— Я предпочитаю оставаться именно в этом театре, может, бог даст нового главного режиссера.

— В таком случае покиньте сцену, вы свободны от репетиций в этом спектакле, пока я здесь главный режиссер. Снимите мундир Вершинина, благо вы уже догадались расстегнуть пуговицы.

Красавин лениво снял мундир, подул на него, как бы убирая пушинку, и вдруг швырнул за кулисы.

— Послушайте, Журковский, что вам надо? Может, ратуете за русский дух? Так ведь даже я, истинно русский, понимаю, каким прокисшим квасом от этого пахнет, а вам, кажется, и сам бог велел...

— Мой бог — искусство, и он мне велит к Чехову относиться как к великому именно русскому художнику. Думаю, что Брехт на моем месте сказал бы то же самое. И больше никогда не подносите к моему носу ваш пресловутый квас, замешенный явно на провокационной закваске.

Смутно было на душе у Тамары после этого спора между ее мужем и Журковским. Нет, она не считала, что главный режиссер окостенел в безнадежно устаревших формах, он тоже предлагал современное прочтение Чехова. От едкого замечания Журковского, что Красавину хотелось бы раздеть своих внучек, ей стало до того неловко, что она боялась глянуть в глаза товарищам. Мысленно обозвала режиссера старым болваном, но и со злорадством думала о том, как отбрил он Красавина за его дурацкий квас. Дома созналась мужу в этом.

— Ты сам чем-то сегодня был похож на Соленого, и мне хотелось именно тебе поцарапать физиономию.

Это был первый ее настоящий бунт против Красавина. А через месяц она собрала свои чемоданы и ушла от него в общежитие к актрисам. Но это не принесло облегчения, наоборот, как-то острее стало ощущение жизненной катастрофы: не было у нее матери, не было отца, не было, по существу, и мужа. На сцене у Тамары ничего не ладилось, разражалась истерикой на любое замечание режиссеров, возненавидела весь белый свет. И кто его знает, чем все это могло кончиться, если бы не встреча с Браташом…

* * *

Пошла Тамара навстречу Браташу неуверенно: не обольщайся, пройдут неделя, месяц, ну год, и Евгений Браташ предстанет совсем другим человеком, как это было уже с Красавиным, и опять сиротство, ненависть ко всему роду мужскому или — еще хуже — разгул, губительность случайных, пошлых встреч.

Выздоровление медленно, однако все же приходило к Тамаре, и тем дороже становился ей Браташ. «Как это он выдержал три года сущего кошмара совместной жизни со мной, зачем ему это?»

Но такие мысли ей стали приходить не скоро, уже когда поняла свою самую грубую ошибку: поначалу она, видите ли, полагала, что наиболее уязвимым в Браташе являются его убеждения. Вот здесь, за дубовыми щитами его догм, прописных истин, и скрывается тот самый оборотень, пусть другой масти, не такой, как у Красавина, однако все равно оборотень, и Тамара разнесет в щепы эти дубовые щиты, доберется до его истинной сути.

Браташ с угрюмой озадаченностью слушал жену, не отвечая на ее оскорбления, смотрел прямо на жену, а ей представлялось, что он смотрит куда-то гораздо дальше, оглянуться хотелось — ну что, что он там увидел, за этими стенами панельного дома? Конечно, случалось и такое, что Браташ не желал ее слушать, уходил из дому или зарывался в книгу. Но Евгений поражал ее именно в те минуты, когда поднимал упрямую голову в ответ на яростные оскорбления, и ей чудилось, что он чутко прислушивается еще и к каким-то другим голосам, напряженно старается различить среди них самый главный. Иногда он даже не замечал, когда умолкала Тамара, настолько был погружен в напряженное собственное молчание.

А Тамара прижимала к груди пьесу модного драматурга, в которой муж, по ее мнению, ни черта не смыслил, требовала хоть единственное слово в ответ, потому что порой чувствовала, будто разбивается о его глухое молчание, как о стену. Бывало, что ей все-таки удавалось заставить его говорить.

— Почему ты молчишь истуканом? Почему? Неужели так плохи твои дела, что и сказать в ответ нечего?

— Когда больной в бреду, разговор с ним бесполезен.

— Значит, по-твоему, слова мои всего-навсего бред?

— Я не хотел тебя обидеть, Тамара, скорее наоборот... в словах моих сочувствие.

— На кой дьявол мне твое сочувствие?

— Ну если тебе угодно, в словах моих тревога, причем ни за одну тебя. Сколько вас, вот таких, сбитых с толку и объяснимыми и не совсем еще для меня объяснимыми обстоятельствами. Чувствую, как-то надо вас успокоить, утрамбовать почву под ногами...

— Ну, ну, утрамбовывайте башкой своей твердокаменной! Только ничего у вас не выйдет, потому что песок... песок под ногами.

— А может, все дело в том, что вы опьянели от ветра? И от истинного свежего ветра, и особенно от пыльных завихрений. Сколько их, столбов этих пыльных, взбивают обалделые петухи, когда им невтерпеж прокукарекать свое непременно оппозиционное ку-ка-ре-ку. Неважно, во имя чего, против кого — только бы именно оппозиционное. Не почва зыбкая, а равновесие кое у кого потеряно.

— Зато у вас четкий маршевый шаг железных доблестных батальонов. А шаг-то на механическом заводе. Не люди, а железные автоматы, осененные на подвиг великой личностью.

— Кажется, у нынешних оппозиционеров появились свои догмы. Трудно по этим догмам разглядеть среди так называемых автоматов, допустим, Зою с тонкой девичьей шеей. Ей косынку бы, как дым легкую. А вместо косынки — веревка вешателей именно за то, что девушка эта из наших доблестных железных батальонов.

— Что ты лезешь ко мне со своей Зоей?! Поискал бы хоть имя поновее.

И тут осеклась Тамара: она еще не видела, чтобы так мгновенно могло меняться лицо человека. Даже не поймешь, что произошло с лицом Браташа: не то кровь отхлынула, не то все выстудил