В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

взгляд; когда видишь такие глаза, невольно возникает представление о неожиданной пробоине в окне в пору немилосердных морозов. Да, вот так, будто саданула камнем в окно и теперь холодно ей, очень холодно.

— Имя поновее... — сказал Браташ совсем тихо, будто голос его доносился тоже оттуда — из-за окна, где лютует мороз. — Это тебе не ваш театр, где примадонна становится под бутафорную виселицу. И каждый вечер одинаково, до последнего жеста заученно. А там... была не примадонна и не железный автомат, которому не больно. Там была восемнадцатилетняя. И слова ее перед смертью — не вымысел. Запомнили их слишком достоверные свидетели. Женщины, да дети, да старики, согнанные фашистами на устрашающее трагическое представление. Вот если бы хоть один из этих свидетелей услышал тебя...

Тамаре стало не по себе и от взгляда Браташа, и от его слов. На этот раз она не посмела спорить, но дух противоречия все равно раздирал ее. И вот именно потому, что взгляд Браташа, казалось, загонял ее в угол, заставлял укрыться, она выбрала совсем обратный путь. Медленно подошла к мужу той походкой, от которой мог размякнуть любой мужчина, даже если сотворили его каменщики из кирпичной кладки, обвила его шею руками. Разомкнул ее руки Браташ, осторожно, однако настойчиво разомкнул, и это еще больше подействовало на Тамару, вызвало невольное уважение.

Через минуту она уже мысленно благодарила Евгения за то, что он поступил именно так, хоть и застудил ее взглядом, а все равно теплее почему-то стало, словно бы вдруг оценила то самое тепло, которое не замечала до сих пор, пока не саданула камнем прямо по окну.

И еще очень непонятное в себе почувствовала — похоже, невыносимую обиду за ту восемнадцатилетнюю девчонку, которая нашла в себе силы перед смертью народ утешать. Да, оказывается, именно обида душит ее, Тамару, словно не она, а кто-то другой сказал о Зое очень пренебрежительное и потому страшно оскорбительное. А Браташ не смолчал и тем самым как бы и ее, Тамару, защитил. Не изменил он бывшей детдомовке, тоже немало в жизни горя хлебнувшей, не изменил с той, другой Тамарой, которая подошла к нему походкой шлюхи.

Да, для нее сейчас было две Тамары, одну она жалела, посылала под защиту Браташа, а вторую ненавидела и казнила с помощью того же Браташа. И все это молча, неподвижно, с тяжелой работой мысли, так, что Евгений и не подозревал, что с ней происходит. Странный человек, неужели не понимает — именно сейчас он мог бы сказать ей все, выпороть, как девчонку.

Впрочем, это очень хорошо, что Браташ не отталкивает ее нудной дидактикой, нравоучениями старшего, этакого повидавшего виды, не столько благожелательного, сколько благонравного дядюшки. Может, есть в том своя мудрость, что он пока больше слушает и старается искренне понять ее, умея при этом сохранить бескомпромиссное, далеко не жалкое миролюбие, внушавшее мысль о завидном чувстве достоинства. Умел он в своей выдержке показать собственное превосходство без спеси, без важности, и потому это не бесило Тамару, не провоцировало на еще более необузданные откровения. Так и выходило: верно бы ничего пока не сказал, а уже в чем-то важном веско возразил, заставил прислушаться, задуматься.

Не сразу разобралась в этом Тамара, мало того, не хотела верить своему неожиданному откровению: уж очень было в этом что-то непривычное, обнадеживающее.

* * *

Не может уснуть Тамара: все время чудится ей, что за дверью кто-то стоит. Включила свет, прислушалась: может, Евгений приехал?

А если Красавин?

Накинула халат, подкралась к двери; успокоившись, подошла к столу, принялась перебирать рукописи Евгения. Ей очень хотелось найти рукопись драмы о Есенине. Посмотрела во все ящики стола, перебрала папки на книжных полках — не нашла. И зачем Евгений так ее прячет? Похоже, даже от самого себя прячет.

Тамара вытащила из папки лист, прочла написанное рукой Браташа: «Может, заставляю Есенина говорить не его, а моим языком? Но ведь тут нет почти ни одного выдуманного слова. Так и писал он из-за границы в письмах и о «фокстротной лихорадке», и об «умерщвлении живого как личности», и о душе, которую «по всему белу свету, где был я, как пыль из мешка, вытрясают». Не народы этих стран перепугали и отвратили от себя Есенина, а тупые рожи ожиревших буржуа, в которые он так пристально вгляделся и ужаснулся. А как надо возмутиться мне, Браташу, сегодня, когда эти рожи надевают маски сочувственно или даже скорбно улыбающихся гуманистов, ведь ни много ни мало — руку протягивают во имя спасения личности сегодняшнего советского человека! Это они-то, которые вытрясают души людские, как пыль из мешка, они... пекутся о человеческой личности?!»

«Ну вот и Есенина себе в союзники заполучить хочет», — с невольной улыбкой подумала Тамара.

В дверь постучали. Тамара замерла. «Красавин. Неужели опять он?!» Тамара уже была готова крикнуть: «Сейчас же уходите!» Но сдержала себя, на цыпочках подошла к двери.

— Кто здесь?

— Это я, Тамара, — послышался голос Браташа.

Заиндевелый, пахнущий морозом, Браташ медленно раздевался, глядя на листки из есенинской папки, разбросанные по тахте.

— Ты почему не спишь?

— Тебя нет, так вот я с твоим Есениным.

— Ну если с моим, то это абсолютно безопасно...

Браташ наконец разделся, медленно подошел к жене.

— Отойди! — приказала Тамара. — А то вымажу твою физиономию горчицей.

— Горчицей? Почему именно горчицей?

— Такая уж моя прихоть.

— А я шел и так мечтал... сейчас увижу ее...

— Не у порога ли родились эти мечты?

— Что ты, Тамара. Я все время думал о тебе...

— Как трогательно, — уже чуть мягче сказала Тамара. — Ты куда дел рукопись драмы? Я все бумаги твои перерыла.

— Сжег.

В уголках губ Браташа блуждает грустная и чуть-чуть ироническая улыбка, и никак не поймешь: правду он говорит или шутит.

— Подумаешь, Гоголь нашелся.

Браташ сел на тахту.

— Или ко мне, посиди рядом, полуночница.

— Правда сжег?

— Пока нет.

— Так где рукопись?

— Не все ли равно. Не найдешь...

Тамара взяла листок, исписанный рукой Браташа.

— Вот прочла твои записи про зарубежные впечатления Есенина. А что, если бы он сейчас поехал? Может, по-другому на многое глянул бы?

— Это почему же? Одна из загадок Есенина