В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Вы лжете!

Рубанюк слегка покачал головой, поймал безжизненно повисшую руку Тамары, поцеловал:

— Милая девочка, дите, наберись мужества, дослушай до конца. Тебе это нужно особенно, потому что этот матерый сердцеед уже считает тебя в своем кармане. — Взял Тамару за плечи, осторожно усадил на прежнее место.

Красавин даже не шелохнулся, сидел все такой же расслабленный, лишь непонятная улыбка его по-прежнему обещала какой-то неожиданный поворот: потерпите, я еще свое скажу.

Рубанюк двинул стулом, встал на него коленом, громоздко склонился на спинку. Внимательно оглядел притихшую молодежь, остановил взгляд на Николаеве.

— Ты вот, Сашок, и все вы тут... кто смотрит этому человеку в рот с надеждой услышать слово пророка, — пренебрежительно кивнул головой в сторону Красавина, — послушайте лучше меня, хоть я и не пророк. Я в вправду хочу поделиться с вами... горьким своим опытом. Этот человек почему-то забыл свои грехи. Забыл, мила-а-ай! А у меня такое чувство, будто он опять меня обличает. Как же! Рубанюк не желает плыть на той же волне, на какой плывет он, Красавин. Весь в пережитках вчерашнего дня Серафим Рубанюк, как старый волк в репье. И кому, как не Красавину, за это самое трясти все того же Рубанюка за душу, как тряс он его когда-то в молодости. А я не согласен, мила-а-ай, что я в репье! Я не верю тебе, что в жизни моей ничего не было святого, чем нужно сейчас дорожить. Я ни от чего не отрекусь! И тебе все это вот так... крест-накрест... перечеркнуть не позволю!

* * *

Смотрит Тамара на себя в зеркало, на дым сигареты, чутко прислушивается, что происходит за дверью. Порой ей чудятся шаги Красавина, даже его дыхание. Что он в тот раз противопоставил Серафиму Сергеевичу, чем опроверг страшное его обвинение? По существу ничем. «Я не буду давать пощечину Серафиму Сергеевичу. За меня это сделала Ясинская, — тихо сказал он и чуть поклонился Тамаре. — Для меня ясно одно... кому-то надо меня насмерть скомпрометировать. Тем страшнее мне кажется жизнь...»

Вот тогда и увидела Тамара его глаза невыносимо страдальческими, с выражением такого горестного недоумения, что она была готова поклясться чем угодно: этого человека оболгали. Может, и не Рубанюк, скорее всего, не он, не имеет права она считать его настолько низким. А разве самого Серафима Сергеевича не могли искусно ввести в заблуждение? Жизнь и вправду сложна и страшна. Тем более она, Тамара Ясинская, должна быть к Вениамину Александровичу ближе, человечнее. Доказывать верность человеку, не опороченному клеветой, проще всего. А ты вот поверь тому, кто затуманен наветами...

В этой мысли Тамара находила особое утешение. Вскоре она объявила друзьям, что выходит за Красавина замуж.

Любил ли Красавин ее? Да, наверное, любил по-своему. Пока не был мужем — с блеском разыгрывал роль человека без предрассудков. Что вы, он, Красавин, конечно, понимает, каково быть мужем самой интересной, талантливой актрисы театра. А главное, понимает, как бывает нелегко такой привлекательной женщине, что называется, нести себя в жизни.

Но куда все это исчезло, когда он стал ее мужем! «Я больше не могу притворяться, Тамара, — сказал он ей уже через месяц после женитьбы. — Ты должна меня понять, должна помочь... Я схожу с ума, когда вижу, как ты отчаянно кокетничаешь порой с такими мужчинами, которые и одного взгляда твоего не стоят».

И самое страшное для Тамары было видеть его страдания. Он как-то растерял в ее глазах свою гордость, свое достоинство, стал жалким, дряблым, настолько невыносимым, что она всеми силами уходила от интимных встреч с ним или так себя насиловала, что он не мог не оскорбиться.

Иногда он брал себя в руки, и тогда Тамара думала с надеждой: «Ничего, все еще уладится. Верх возьмет его благородство». Особенно Тамара оттаивала душой, когда видела, как он внимательно приглядывается к ее работе на сцене. В театре Красавин, конечно, знал толк, советы его были тонкими и, как правило, приводили Тамару к успеху. Так, по крайней мере, казалось ей, когда убеждалась, насколько острее становилась реакция зрителей на ее игру.

Не замечала Тамара самого страшного, насколько искусно Красавин толкал ее к внешнему эффекту, делал циничной, злой, самовлюбленной. Режиссеры не понимали, что с ней происходит. «Не сдавайся, Тамара, — убеждал ее Красавин. — Уходи от их гнусной архаики, играй сегодняшний день, даже если ты на сцене в роли шекспировской королевы. К черту какой-то там плюсквамперфектум! Иносказательность — оружие художников всех веков».

Вот тут и пристрастилась Тамара к ядовитому зелью Красавина... Но случалось, что ей становилось не по себе, и тогда она спрашивала: чего он все-таки хочет, на кого науськивает?

Однажды Красавин вышел из себя на репетиции «Трех сестер» Чехова, когда режиссер Журковский потребовал глубокого знания времени, о котором рассказывает драматург.

— Я не желаю копаться в том, что уже давно изъедено молью, — сказал Красавин, нервически расстегивая на себе мундир Вершинина. — Душно, Исай Моисеевич, в, мундире времен давно ушедших. Неужели вы не чувствуете, что ваша рабская преданность русской классике — камень, с которым вы идете на дно и нас тащите с собой?

Журковский остро прищурился.

— Вот даже как! И в каком мундире вы хотели бы играть сегодня Вершинина?

Красавин пересек по диагонали сцену один раз, другой.

— По мне, хоть в трусиках. Только дайте мне сегодняшние ритмы. Пусть, черт побери, даже в Чехове звучат ритмы Брехта. Пусть Соленый сыплет соль на раны зрителей так, чтобы они после спектакля лезли царапать морды нынешним круглым идиотам, на него похожим.

— Боюсь, что вы мне предлагаете роль обыкновенного провокатора.

— У вас слишком много страхов...

— Да, страхов много. И один из них знаете какой? — Журковский вскинул горбоносое лицо с тем вызовом, который скорее говорил о его бесстрашии. — Не слишком ли даем мы волю людям, которые готовы залезть грязными башмаками на плечи даже Чехова, чтоб у всех на виду задрать сорочку и пошлепать себя по голому животу: вот мои ритмы, рукоплещи, человечество, явился я — потрясающий новатор! — Остановился вплотную перед Красавиным, медленно застегнул пуговицы мундира Вершинина. — Нет, любезнейший, из трех сестер я не стану делать проституток, как это делают некоторые мои коллеги-новаторы, потому что это будет уже не Чехов, а черт знает кто.

— Но