В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Отошел к окошку, как бы остужая себя. Буянов заметил, как переглянулись Кленов и Снегирев, будто мысленно развели руками.

Ну хорошо, допустим, он, Буянов, все-таки скажет, что третий план может оказаться пагубным; не исключено, что его отстранят от дела и все будет завершать кто-то другой. Но суть не в этом, суть в том, что в словах Главного есть своя железная логика: если и вправду отступить — оглохнешь от свиста и улюлюканья. Надо умереть, а все довести до конца. Победит тот, кто умеет на ходу садиться в поезд. Рискованно? А как же. Но кто побеждал без риска. Только вот шпик из воздуха... Ну хорошо, хорошо, не из воздуха... Просто кое-что останется в реальном заделе... Завтра наверстаем...

Главный отвернулся от окна успокоенный, с выражением того добродушного упрямства в лице, которое так было хорошо знакомо Буянову. «Нет, этого человека не свернуть с пути», — подумал он с глубоким уважением.

— Ты вот что, Илларион Степанович, не паникуй, — сказал Главный увещевательно. — Мы отдаем себе отчет... не все там у тебя, видно, гладко. Установи жесточайший контроль, до безобразий не докатывайся. Важно, чтобы в народе не возникли нездоровые настроения. Поднимите до самого высокого уровня чувство престижа...

Походил по кабинету, снова крепко сцепив руки за спиной, голова клонится все ниже и ниже. И только сейчас заметил Буянов, как устал этот человек и, похоже, тревога гложет его.

Буянов знал, что увлечение Главного реорганизациями, хозяйственно-экономическими реформами вызывает все нарастающее беспокойство многих ответственных товарищей. Его поддерживали до тех пор, пока ценили в нем смелость, энергию, нетерпимость к застою, консерватизму. Но кое-кому все чаще начинает казаться, что он слишком увлекся, что он теряет чувство реального. Все категоричней требуют от него трезвого расчета, осмотрительности, все более открыто обвиняют в нетерпимости к мнению и совету товарищей, не меньше его отвечающих за дела в стране, за ее судьбы.

На одном из заседаний, где обсуждалось тяжелое положение в некоторых областях целинных земель, Главный спросил запальчиво:

— Кто, кто, я спрашиваю, виноват в этом?

И вдруг словно напоролся на взгляд Кленова. Светилось в его глазах, кроме дерзкой решимости, еще и откровенное негодование.

— Вы, прежде всего вы! — сказал он с ошеломляющей прямотою.

По тягостному, почти суровому молчанию участников заседания Главный понял, во что ему может обойтись, как сам не однажды выражался, «забвение принципов коллегиального руководства». Понимал он, что если азанский эксперимент провалится, ему могут сказать вот с такой же прямотою: «Мы вас предупреждали, многое в этом провале — на вашей совести».

Ни в коем случае нельзя допустить провала, тем более его признания, если это случится. С азанскими делами все можно уладить, если в других областях не пойдут на риск с отчаянием Буянова.

* * *

Вот почему на встрече с женщинами Азанской области Главный подчеркивал, как только мог:

— Сейчас многие спрашивают, как поступить нам в своих областях, краях? Неудобно отставать от тех, кто вырвался вперед. А мы отвечаем — считайте, думайте. Только не витайте в облаках, твердо стойте обеими ногами на земле, будьте реалистами. Трезвость, трезвость и еще раз трезвость. Что касается вас, дорогие товарищи, то вы взяли очень высокие обязательства. Но мы верим руководителям вашей области, товарищу Буянову, вашему испытанному вожаку. Ваши руководители знают, что нужно оплачивать политический вексель, который они дают стране, партии.

«Что же ты со мной делаешь? — мысленно спрашивал Буянов. — Впрочем, все правильно. Политический вексель надо оплачивать. Да, надо оплачивать».

Нестерпимо печет в затылке. А люди смотрят на него, на своего «испытанного вожака», и нужно быть спокойным и уверенным под этими взглядами. Как никогда уверенным. Ни тени сомнения.

Буянов нет-нет да и ловит на себе взгляд Комарковой. И что за глаза у нее, все, все видит старуха, конечно же догадывается, что с ним происходит.

А Комаркова действительно о многом догадывалась. Посадили ее рядом с Главным: по правую сторону сидит она, а по левую — Илларион Степанович. За ним, с самого краю, поджарый чернявый мужчина, по фамилии Кленов, по другую сторону, тоже большой, видать, человек, по фамилии Снегирев, лицо приветливое и взгляд не строгий: глянешь в такие глаза — и сразу робость пройдет, будто учителя из родного села повстречала, к которому можно подойти запросто.

А против президиума знатные женщины области, много их, поболе полсотни. Улыбаются бабы, рукоплещут, обветренные, по случаю праздника приодетые, до слез ей родные. И пожилые и старые — все одинаково радостные, честью, почетом растроганные. Рукоплещут стоя, Главный тоже стоит, рукоплещет.

Но вот вскинул он кверху руки, приглашая всех сесть, и спросил:

— Где здесь телятница Аксинья Петровна Кочеткова?

За одним из столов несмело поднялась Кочеткова — полная, крупная женщина, с лицом мягким, застенчивым. На груди две Звезды Героя Социалистического Труда.

— Запомнил я вас, еще когда ездил в область вашу. Прошу, Аксинья Петровна, идите к нам сюда, в президиум, — приглашает Главный, — ну, ну, не стесняйтесь.

И что уж случилось с Аксиньей, но вдруг заплакала, а как со слезами в президиум пойдешь? Отвернулась, косынкой глаза вытирает. Главный осторожно руку поднял, будто боялся кого разбудить: ничего, ничего, сейчас она успокоится, и все будет как надо. Стоит немножко смущенный, даже грустный, — видно, по-особенному слезы Кочетковой понял: ох и горьки они, горьки у русской бабы, хотя Аксинья сегодня заплакала конечно же от доброго чувства.

Поуспокоилась Аксинья, села рядом с Кленовым, смущенно ответила улыбкой на его улыбку.

Главный в кулак прокашлялся по-простому, по-мужицки, начал приветственную речь. Поздравил всех тружеников области за то, что два плана обещанных выполнили, а теперь нацелились еще и на третий...

Дарья Николаевна на Буянова посмотрела. Кажется, спокойный, даже бабам улыбается, и не просто, а победно как-то: знай наших.

А Главный за трибуну не идет, порой чуть касается рукою плеча Иллариона Степановича, дружески так: вот он мой верный помощник.

— Хотелось бы отметить также большую роль первого секретаря обкома товарища Буянова...

Опять коснулся плеча Иллариона Степановича, теперь уж потверже, а потом первый начал в ладони хлопать, громко, усердно. А ладони тяжелые, — крепкие, видать, руки у человека. И все бабы тоже рукоплещут, и