В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

А ведь мог, мог и не оказаться виноватым во второй раз. Во взлете своем, в душевном накале он сумел понять, что жалость его к жене, в сущности, глубоко безнравственное чувство, в ту пору, кажется, он победил в себе эту жалость. Оставался еще один барьер — доброхотство беспощадных его судей, которые в приговоре своем и выход ему подсказывали: выброси из сердца вон Светлану, и дело с концом, не имеет права она жить в тебе, все это блажь, блажь, моральная распущенность.

С каким вызовом одолевал он этот барьер. Уйдите вы прочь, доброхоты! Как вам не стыдно решать судьбы человеческие по вашему такому скудному набору догм. Предполагая всегда самое худшее, нечистое, вы можете назвать нравственным падением именно то, что, по сути, является возвышением. Вы говорите о партийности в нравственных проблемах, не понимая, что тут насмерть противопоказана прямолинейность, топорность, ханжество. Хорошо, что он, Соколов, как говорят, тертый калач. А ведь случается, что попадают под обстрел вот таких блюстителей нравственности люди еще не очень зрелые, уязвимые, беспомощные. И сколько тут возникает горя.

Как хотелось Анатолию Петровичу припереть к стенке любого из таких незадачливых моралистов.

Однажды на каком-то совещании он остановился перед Светланой, протянул ей руку, чувствуя, как внимательно наблюдает за ним Даниленко: поди, узрел нечто предосудительное. А что, если его нутро копнуть, если счистить с него постный лачок внешней добропорядочности? Ханжа обнаружится, банальный ханжа.

Так думал Соколов, медленно разминая сигарету. Смотрел на Даниленко, а улыбался Светлане. Тепло ее ладони все еще жило в нем. Удивительное тепло, будто щеку подставил мягкому солнцу. Кажется, что-то похожее пережил он еще в юности. Сейчас словно бы припоминается, как стоял он на высоком берегу, подставляя лицо солнцу, куковала где-то вдали кукушка, а он гадал о своей судьбе...

Не все складно сложилось в его судьбе. Кто виноват? Надежда, похоже, ни в чем не виновата. Выходит, виноват он, Соколов. А может, и нет виновных? Самое страшное, пожалуй, подкралось сейчас, когда им необходимо прийти к какому-то определенному решению. Вот когда обнаружится, кто чего стоит...

И обнаружилось: Соколов не струсил, он не таился, даже не оборонялся, он наступал, разрыв с женой считал неизбежным.

Так в чем все-таки его вина? Ведь он не чувствовал себя виноватым до вчерашней встречи со Светланой Кравцовой. Это же правда, что не он от нее отрешился, а она от него. Так отвернись с негодованием от женщины, которая в последнюю минуту предала тебя. И еще как предала! Вдруг оказалась во власти человека, с которым он даже в мыслях не мог поставить ее рядом.

И Соколов отвернулся. И, кажется, слишком быстро отвернулся, не сделав попытки как следует разобраться, что в конце концов произошло. Подстерегла Светлану Надежда и сумела отравить ее совесть. Надо было предугадать это, надо было спасать любимую женщину, а он отвернулся — вот в чем его вторая вина!

Соколов сел на траву, потом повалился на спину. Звездное небо позволяло рассмотреть, как медленно раскачивались на ветру грачиные гнезда. На одном из тополей Соколов насчитал шесть гнезд, два из них чудом держались на самой верхушке. И вот, поди-ка ты, выдерживают эти, на вид нелепые, птичьи сооружения даже бурю; впрочем в бурю здесь тоже происходят свои драмы...

Соколов закрыл глаза и опять вернулся в думах к Светлане.

* * *

А Светлана Кравцова в это время мученически слушала старика Ганина.

Денис Денисович, поняв, насколько выморочена невестка, умолк. Налил в блюдце чаю, да так и не отпил ни глотка. Молчание оказалось еще более тягостным. И старик опять принялся за свое.

— Разве мы тебя не любили? И я, и моя Варвара... Разве ты для нас не была светом в окошке?

— Прошу вас, не надо, — едва вымолвила Светлана, пряча за волосами лицо: настолько низко была опущена ее голова. И еще раз повторила: — Не надо...

— Да и Аркадий... Он с ума сойдет. Ты, единственная ты, больше никто не спасет его...

Светлана вдруг подняла голову, открыто посмотрела в глаза свекру.

— А о моем спасении вы подумали?!

Старик часто мигал, несколько ошеломленный вопросом невестки.

— Спасение должно быть в семейном согласии, — наконец произнес он, ища выход в откровенной назидательности.

— Господи! О каком согласии вы говорите?! Не могу я больше быть нянькой вашему сыну. Я уже не в силах играть роль спасательного круга — сама тону. Ведь тону же!

И вдруг Светлана заплакала. Потрясенный старик смотрел на невестку таким взглядом, каким умудряются разглядывать еще что-то и внутри себя.

Вошла Надежда Ивановна, постояла в нерешительности, догадываясь, что здесь происходит.

— Здравствуй, Денис Денисович!

Старик не ответил на приветствие, развел руками.

— Вот видишь, что получается, — явно пожаловался он, и вдруг повело его в мужиковатую грубость. — Хреновина с морковиной получается! — Ткнул в сторону Светланы пальцем, не глядя на нее. — Вот возьму за волосы и поволоку домой!

Калинкина помолчала, гордая в своем невольном отчуждении.

— Зачем же так? Поволоку...

Светлана схватила руку старика, прижалась к ней лицом.

— Да шутит он, Надежда Ивановна... Шутит. Себя перебороть грубостью хочет. — Подошла к окошку, зябко поежилась. — На улице даже вечером духота, а меня знобит.

— Ты еще заболеть не вздумай! — изображая бог весть какую строгость, погрозил Денис Денисович пальцем. Мгновение смотрел на Калинкину осоловелым от горя взглядом, спросил излишне громко, чтобы взять себя в руки: — Ну что, глава «России», воюешь?

— А угадал, Денис Денисович! — охотно подхватила Калинкина, не упуская случая разрядить обстановку. — Целый день со строителями воевала. Халтурят, Денис Денисович, подрядчики. Не коровник строят, а скотомогильник. Прораб все «вспрыскивания» домогался. Подай ему в день три литра самогона, и все тут.

— Ну, дала вспрыскивание?

— Учудила, Денис Денисович. У тебя научилась, твоя школа. Ох и учудила!

— А ну, ну! — обретая обычную свою живость, воскликнул Ганин и даже кивнул в сторону Светланы головой, приглашая вникнуть. — Прораб-то, поди, Никиток Храпов.

— Он самый. Никогда не просыхает.

Надежда Ивановна опустилась на стул, чему-то рассмеялась, пытаясь сдерживать себя: простите, что не ко времени смех меня разбирает.

— Ну, так что ты