В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

«Ну и влип! — смятенно подумал Пронькин. — Вот тебе и агроном!»

— Неужели это ты так думаешь, Александр Пронькин? — спросил Соколов.

Бульдозерист встал.

— Я брякнул. А утром, извините, не узнал вас там, на луговине.

— Хорошо, что ты принял мое приглашение и приехал, — подчеркнуто уважительно сказал Соколов. — Тебе полезно будет послушать директора твоей ММС, пусть растолкует, как это он тебя до такой беды довел...

— Беда, это верно, — опустив голову, согласился Пронькин. — Столько земли загубил... — Вдруг отчаянно махнул рукой. — Песок там наружу попрет, это уж как пить дать!

— Товарищ Савчук, вы поняли, о чем идет речь? Вам песок, который вы обнажили на лугах колхоза «Рассвет», глаза не колет?

— Это не совсем так, Анатолий Петрович, — простуженно прохрипел директор Серпилинской ММС.

Под Денисом Ганиным заскрипел стул. Старик не выдержал, встал:

— Э, нет, заслуженный мастер по сотворению пустынь, именно все так и есть! Я потом выдам кое-что и тебе и Курносову. Извините, Анатолий Петрович, не вытерпел.

— Попробуй тут вытерпи. — Соколов помолчал, сочувственно разглядывая разъяренного Ганина. — Заслуженный мастер по сотворению пустынь. Ой, боюсь, что это надолго к вам прилипнет, товарищ Савчук!

По залу пробежал смешок. Кто-то заметил с явным злорадством:

— Это уж точно — клеймо-о-о.

Соколов выждал, когда зал утихнет.

— Ну, а теперь все-таки ответь, Александр Пронькин, почему прикаспийские земли не считаешь своими? Может, они в другом государстве?

— От недомыслия брякнул. Думаю, зачем Каспий, когда у нас тоже хоть сейчас снимай на «Фитиль».

— Что верно, то верно. Посмотрим и на наши грехи. Дайте кинопленку! — снова приказал Соколов.

Теперь в кинокадрах все узнавали азанскую землю. Какая она прекрасная! Озера, старицы, березовые рощи, мачтовые сосны. А что за чудо Ока! Но вот кинокадры резко меняются. Что это? Земля обезображена точно так же, как у той нефтяной вышки, которую засняли где-то в Прикаспии. Оказывается, здесь потрудились нефтепроводчики. Вдоль нефтепровода — полоса отчуждения. Такая же полоса отчуждения вдоль линии электропередачи. И тут земля исковеркана, замусорена ржавым железом. А вот огромная площадь бывших торфяных разработок. Куда ни глянь — земля изранена глубокими карьерами, канавами. Диктор напоминает: «По закону добытчики торфа обязаны места разработок приводить в порядок, реконструировать и сдавать хозяевам земли, пригодные под сельскохозяйственное производство. Но что можно посеять здесь? А ведь прошло три года, как покинули эту землю люди, добывавшие торф».

— Товарищ Осокин, объясните, пожалуйста, почему вы нарушили закон, — спросил Соколов, когда погас экран. — В вашем ведении находились эти торфоразработки.

— Наверное, потому, что ни облсовет, ни обком партии в свое время как следует с меня не спросили, — желчно ответил элегантно одетый человек с черной бородкой. — А разве вообще с кого-нибудь до сегодняшнего дня за это спрашивали?

Зал зашумел, Анатолий Петрович вскинул обе руки, успокаивая участников совещания.

— Благодарю вас, Николай Александрович, за правду в глаза. — Повернулся к Зимину. — Вот так, Сергей Павлович, совещание должно знать и степень лично нашей вины.

— Никому никакой пощады, и прежде всего самому себе! — бесстрашно ответил Зимин.

И Браташ почувствовал в этом бесстрашии такую чистоту и уверенность в себе, которая и не снилась людям, испорченным чиновничьей трусостью перед любым обличением и особенно перед самообличением. У Зимина это была не та «самокритика», когда на глазах у изумленной публики прохвост выходит сухим из воды, судорожно цепляясь за свое кресло. У Зимина точка опоры — не кресло, в котором надо усидеть во что бы то ни стало, а земля. Никто не отнимет ее у этого человека, потому что он всегда найдет на ней себе дело при любых превратностях судьбы.

Да, именно это угадывал Браташ и в Зимине и в Соколове и старался как можно глубже упрятать в памяти свое пусть маленькое, но все-таки открытие. Ведь после таких мимолетных открытий не только обострялась, уточнялась мысль, но и происходило накопление чувств, без которых не напишешь ни одной живой строки.

За трибуну вышел старик Ганин, сунул руки в карманы и вдруг вытащил две бутылки, набитые песком.

— Вот они, подарочки! Тебе, Курносов, и тебе, Савчук. Посуду из-под зеленого змия на изуродованной вами луговине нашел. Видно, кто-то чертову победу над землей справлял, а может, совесть заела — горе заливал...

Многие в зале хохотали, глядя на «подарочки».

— Саша Пронькин, не в службу, а в дружбу, передай, сынок, подарочки по адресу. Впрочем, я сам. Потом вручу торжественно. Пусть постоят вот здесь, помозолят глаза.

— Чудит старик, — несколько иронично сказал Браташу Лосев. — Сколько помню его, всегда такой...

— А, по-моему, кое у кого мороз по коже продирает от такого чудачества.

— Может, у Курносова? — насмешливо сощурился Лосев. — Он хоть и нежный с виду, личиком розов, а кожа, как у матерого хряка, — ничем не пробьешь.

Ганин кинул сердитый взгляд в сторону «представителей прессы», дескать, лучше помолчите, если греха не желаете, чуть повысил голос:

— Сегодня, стало быть, определение происходило, что оно такое из себя представляет — рав-но-ду-ши‑е. А я так понимаю, равнодушие — это песок. Да какую же площадь должны были захватить в душе человека пески распроклятые, чтобы он, так именуемый хо-зя-ин, взял да и погубил в своем хозяйстве чудесную пойму. Я про тебя толкую, Курносов! Как у тебя получается? Услыхал ты, что распахивать пойму прогрессивным делом величают, и пошел, пошел стараться, любитель всех и всяческих прогрессов! Я знаю, ты мне доказывал, что на тебя нажимали, заставляли уродовать пойму.

Денис Денисович повернулся к президиуму, помолчал, как бы прикидывая, не остановиться ли вовремя, пока не слишком далеко занесло. Председатель облисполкома несколько смутился, однако выдержал его взгляд.

— Э, была не была, выскажу и вам, Сергей Павлович! Особенно вы, вы нажимали! Как же это, а? Пусть бы не понимали, что станется с поймой. А то ведь такой опытный земледелец, агроно-о-ом!

Председатель облисполкома прижал обе ладони к груди.

— Каюсь, нажимал. Правда с оговорками, чтобы распахивали пойму разумно, с учетом течений при весеннем разливе. Но ведь и на тебя, Денис Денисович, нажимал. И ты мне такое устроил! И спасибо тебе. А почему же товарищ Курносов...

—