В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

class="p1">Ганин умолк и удивительно быстро уснул, храпел во сне отчаянно. Анатолий Петрович с тоской обреченного поглядывал в его сторону, наконец разбудил. Аркадий Денисович ошалело вскинулся и через минуту опять захрапел. «Вот он, сон праведника. А ты, грешник, ворочайся. — Анатолий Петрович закрыл голову подушкой, но это не помогло. — Ишь ты, он, видите ли, на скучных совещаниях занимался созерцанием самой красивой женщины города...»

* * *

О Надежде Ипполитовне Соколовой действительно шла такая слава. Анатолий Петрович часто видел, как мужчины останавливали на ней взгляды, всякий по-своему, в меру воспитанности и чистоты помыслов. У иного взгляд был таким плотоядным, что Анатолию Петровичу невольно думалось: «На женщину и посмотреть-то надо уметь, дубина».

Надежда Ипполитовна рано осознала свою красоту; поняла она и то, что красота для женщины не только благо, но и опасность: и наветы возникают чаще, и поклонники умудряются чудовищно отравлять жизнь своим чрезмерным вниманием. Вела она себя строго, недоступно, умела приводить в чувство пошляков, невзирая на чины и ранги.

И все-таки Надежда Ипполитовна была избалована пристальным вниманием к себе. Она могла мгновенно выйти из берегов, если ее не пригласили на тот или иной прием, не посадили в президиум, не выбрали в руководство какого-нибудь вновь возникшего общества или не включили в очередную делегацию для поездки в столицу, за рубеж. И конечно же, она была особенно требовательна к мужу; пусть только забудет преподнести хоть самый пустячный подарок к тому или другому празднику, забудет встретить ее с цветами на вокзале.

О Светлане как о возможной сопернице она узнала тогда, когда приятельницы прожужжали ей об этом все уши. На их доносы она шутливо махала руками, смеялась, приговаривая: «Анатолий влюблен в другую женщину?! Да полно вам, бросьте плести несусветную чушь. Он мой, мой раб навеки». За глаза приятельницы называли ее до нелепости самоуверенной, ослепленной собственной красотой.

А когда она была вынуждена признать, что между Анатолием Петровичем и Светланой действительно происходит нечто непонятное, несколько дней смотрела на него озадаченно и наконец сказала:

— Ну, ну, поразвлекайся. Только совет мой: не заходи слишком далеко. Знаю я вас, мужиков, потеряют голову на один какой-нибудь час, а потом расхлебываются всю жизнь, особенно если он лицо ответственное, — загадочно добавила, мило грозя пальчиком. — Знаю я этих ответственных... Вот, к примеру, редактор газеты Валентин Семенович. Ох и тонкая бестия! — Села к зеркалу, минуту собой любовалась, принялась примерять сережки. — Но воспламеняется, как порох. Признаться, мне стоит немало труда остепенять его... Да, забыла тебе сказать, через полмесяца я еду по делам Советско-Югославского общества дружбы в Белград. Между прочим, редактор газеты тоже едет...

— Скажи пожалуйста, какое счастливое совпадение.

— Ты хотя бы для виду нахмурился, встревожился, — не переставая разглядывать себя в зеркале, сказала Надежда Ипполитовна. — И всегда ты был вот таким холодным. Впрочем, я, кажется, тоже никогда по тебе с ума не сходила. И вообще, так никто меня до этого состояния и не довел. Вокруг себя сумасшедших видела, неприятное, жалкое, скажу тебе, зрелище. — Перекинула волосы со спины, закрыв лицо, осторожно раздвинула их. — А как я мечтала о любви сумасшедшей лет уже так в пятнадцать, шестнадцать!

— Не рановато ли?

— Мечтала, Анатолий, во сне мерещилось. Интересно, в письмах друг к другу мы хоть один раз слово «люблю», «любимый», «любимая» удосужились написать или нет? — Подошла к туалетному столику, открыла шкатулку, вытащила пачку писем. — Вот они, сейчас специально все до одного просмотрю...

Соколов наблюдал за женой, мысленно ее передразнивая: «Никогда по тебе с ума не сходила». Главное, еще и кичится этим. Ну что ж, зато он...

Анатолий Петрович крутит конфузливо головой, виновато улыбается, благо не видит жена, занятая письмами. Перед мысленным взором лицо Светланы. Вот она, всего лишь воображается, а он и сейчас не может прямо ей глянуть в глаза. И дело не в его целомудрии. Черт бы его побрал, это святое словечко. А в чем же все-таки дело? Когда это все произошло? Как заглушить? Никто сейчас так над ним не глумится, как он сам. Врагом себе стал.

Надежда Ипполитовна достала из шкатулки новую пачку писем, села прямо на пол, разбросала разноцветные конверты по ковру. Что-то было сейчас в ней от капризного ребенка, недовольного своими игрушками. Это вызывало горькое сочувствие: тридцать пять лет женщине, а она до сих пор девочка с претензиями.

Вот это было самым мучительным для Соколова — жалость к жене. Стараясь заглушить это болезненное чувство, он порой распалял в себе обиду, искал в ней источник чего-то большего, чем неприязнь, отчуждение к жене. В самом деле, разве он не вправе в конце концов ожесточиться?

«Не накручивай! — остепенял себя Анатолий Петрович. — Это же правда, что она больше достойна жалости, чем осуждения. Нет, мещанкой ее не назовешь. Ведь и она не может смириться с тем, что у нас все держится на привычке друг к другу».

Не поднимаясь с ковра, Надежда Ипполитовна вскинула на мужа глаза, настолько вопрошающие, что можно было подумать: вот сейчас она потребует решительного объяснения.

— Как же так? Почему я писала тебе такие черствые, скучные письма? А поверишь, было, Анатолий, когда долго тебя не видела... дай, думаю, такое напишу, чтоб тоска сквозила, слеза горючая... Почему же не получалось?

— Наверное, тоски настоящей не было. — Соколов поднял одно из писем, добавил с угрюмым сочувствием: — И слеза горючая никак не могла пробиться. Откуда ей взяться, когда в глазах твоих всегда сухим-сухо...

— Ну а в твоих глазах что? Вот от тебя письма... Как и мои, разве только юмору больше. Ничего не скажешь, иногда ты мог меня рассмешить, а вот чтоб заставил застонать... И почему я спрашиваю обо всем этом? Разве какой-нибудь год назад меня могли бы напугать эти письма? Чем уж они так плохи? Живут себе и живут в полнейшем согласии, уважении ровные, спокойные, здоровые люди. Дай бог другим так жить. И вот что-то случилось. Один из нас, кажется, нарушил равновесие... Кого же винить?

Надежда Ипполитовна легла на ковер, заложив руки под затылок, долго смотрела в потолок. Наконец опять заговорила, не глядя на мужа:

— Да, пожалуй, слишком самоуверенно на весь белый свет гляжу. Всю жизнь так и прожила: дожидаться должны меня, заискивать должны передо мной, извиняться передо мной. Вроде бы все правильно, перед