В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Терпи, терпи, Мария. Женщина, чтобы со старостью бороться, такие муки адовые переносит! Ни один инквизитор таких пыток не придумал. Зато и награда ей — молодость при ней остается.

— Оно и правда... на тебя поглядеть да на меня — будто разница лет в тридцать.

— Ты же еще и сейчас красивая, Мария! Что такое сорок пять лет женщине? Тот самый возраст, когда говорят, что баба ягодка опять.

— Тебе-то хоть тридцать давай, а мои годочки уже и сам черт не угадаить.

— Я тебе в одну неделю, ну в месяц, если захочешь, твой законный возраст верну, только плюнь на Почушкина да не угождай Авдонину. Рабыню сделал из тебя.

— Такая доля моя. Не ублажи, так убежить, окаянный, к такой вольной солдатке, как ты. Вот и трясусь перед ним, каждый взгляд его перехватываю, не дай бог не так пойму, не то сделаю.

— Не тем ты держишь его. Ревновать окаянного заставь, пусть пудика два своего солидного весу от ревности спустит, шелковым станет.

Мария испуганно глянула на распахнутое окно.

— Слухаить где под окном. Убьеть, ей-богу, убьеть тебя за такие наущения, и меня заодно. Умолкни, Надюха, дай лучше еще рюмочку красненького, в животе чтой-то сладко горить. Ой, запью, как мой Сержант, все прахом пойдеть.

— Если выдержишь еще одну операцию, дам две рюмки и сама выпью с тобой. — Надежда Ивановна потянулась за флакончиком с красным лаком для ногтей.

Сначала Мария сидела неподвижно, будто на нее нашел столбняк; смотрела перепуганными глазами, как аккуратно мажет кисточкой ее ногти Калинкина, и, казалось, ждала, что вот-вот почувствует нестерпимую боль. Наконец очнулась. Вырвала руку, шарахнулась в прихожую, путаясь в длинной юбке. Схватила платок, ватник в охапку, бросилась в дверь.

Надежда Ивановна и Светлана минуту вслушивались, как ругалась на улице Мария, а потом расхохотались. И вдруг попритихли.

— Смеемся мы с тобой, а плакать надо, — сказала Надежда Ивановна, придерживая руку на горле.

* * *

Темно в доме Калинкиной. И хозяйка и гостья легли спать. Но попробуй уснуть, коль ночь эта для обеих исповедальная. Однако Надежда Ивановна оборвала свою исповедь на воспоминаниях о Михаиле. Вспоминать о Михаиле — это все равно что юность заново переживать. Но попробуй объяснить, что случилось с ней, с измученной вдовой, когда пришел в ее дом учитель Сергей Александрович Худяков, муж не муж и конечно же не просто квартирант...

Худяков любил Надежду Ивановну. Тихий, застенчивый, он чем-то, ну самую малость, в облике своем был похож на Михаила.

Неделю он жил в доме Калинкиной, а спать она ему велела в другой комнате. А по селу пересуды пошли, кое-кто с поздравлением лез, на свадьбу напрашивался. Надежда Ивановна ежилась внутренне, а взгляд ее отпугивал даже самых развязных балагуров, странный взгляд, укор в них, недоумение и мольба.

Часто наступление ночи Надежда Ивановна встречала со страхом, будто наплывало умственное помрачение. Слушала, как ходит, вздыхает в соседней комнате Худяков, и себя проклинала: «Изверг, а не женщина. Зачем же в дом человека пустила. С ума оба сойдем». Вставала с постели, включала свет, не вынося ночной тьмы. «Позвать его, что ли? Ну просто посидим, а там как получится, так и ладно...» Вот уже готова к двери подойти, с распущенными волосами, в рубашке. Ведь просто же, так просто дверь открыть и сказать... Впрочем, ничего говорить и не надо, посмотреть только...

«Господи, ну как на него посмотришь? Не он, не он, совсем же не он... — Надежда Ивановна по тяжкой привычке сжимала руку на горле, спрашивала себя: — Ну, понимаешь, что значит не он?» Опять ложилась в постель, не выключая свет: «Ладно, завтра. Все это произойдет завтра. А иначе скажу ему... иди, родной, уйди как можно дальше, уезжай из села. Прости меня, окаянную».

Приходила еще одна ночь, наступал новый приступ еще более глубокого помрачения. «Ну как я его позову? Вытолкаю несчастного из постели. Видит бог — вытолкаю и сама удушусь».

Наконец он сам стал перед ней. Когда дверь открыл, как подкрался — не услышала в полудреме. Из постели она его не вытолкала, вышло так, что он сам ушел. Страшно получилось. Когда дозволила ему лечь рядом, был он измучен, кажется, ни кровинки в лице. Засветился в первую минуту, беззащитный такой, все боялся жестом нечаянным оттолкнуть от себя. Что-то жалкое виделось в пугливости, в смущении, в чрезмерной осторожности его. Но только почувствовала губы его, руки и, кажется, закричала беззвучно: нет, это не он, совсем не он! И оглушила тем беззвучным криком Худякова так, что он застонал.

Надежде Ивановне было жалко Худякова, и в то же время она чувствовала, как возникает в ней глухая враждебность к этому человеку, похоже, он становился даже чем-то противным.

— Пойди, Сергей, пойди полежи у себя, прости меня. Может, и вправду люди говорят, что я умом тронулась...

Униженный, он ушел к себе и затих, настолько затих, что Надежда Ивановна нет-нет да и поднимала голову: а живой ли он там, не сотворил ли что-нибудь над собой недоброе? На вторую ночь он опять лег к ней, был уже злым, решительным. Она не противилась ему. И когда он наконец утих, ушла сама от него в соседнюю комнату, с ужасом думая, что не только не пришло облегчение, а стало еще тяжелее и, главное, возникло ощущение брезгливости.

Сергей понял все. Ушел из дома Калинкиной, а через месяц уехал из села куда-то в Архангельскую область навсегда.

Вот и попробуй рассказать об этом, да еще той самой подруге, которая почти в дочери тебе годится; не лучше ли послушать ее и что-нибудь подсказать чисто по-матерински.

Надежда Ивановна слушает Светлану, а сама чувствует, что ее одолевает привычное и все равно нестерпимо острое беспокойство. Невольно глянула на окно, освещенное луной. Ну конечно же, беспокоит окно. Надо встать, подойти... дорога на холм, как днем, при такой луне различается.

Надежда Ивановна подошла к окошку и замерла; все смотрит и смотрит в заозерную даль, дорогу не видит, а скорее угадывает. Нет, не придет он уже. Не придет. Но привидится еще не один раз. Если привидится на вечерней заре, то это будет лишь черный силуэт, а за ним красным-красно — огонь военных походов. А если