В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Лосев недоуменно всмотрелся в Светлану, досадливо изломал черные брови.

— Ну вот, еще и детей на собрание пустили. И вообще, совершена грубая ошибка. Собрание должно быть закрытым.

Собрание зашумело. Авдонин постучал карандашом по графину — не помогло. Тогда он вытащил стеклянную пробку, постучал пробкой.

— Беспартейные пусть лучше идуть по домам, мы тут, партейные, сами покумекаем. А то у меня, к примеру, мозга за мозгу заходить. Вроде бы и строгача Надюхе влупить следуить, а с другой стороны, благодарность вынести надо: кормов на целый месяц заготовила. Как раз в апреле-то... крыши соломенные коровам скармливаем. Все знають, что мы с Калинкиной как кошка с собакой, а вот тут ума не приложу: крыть ее на чем свет стоить аль в ножки кланяться?

— Сейчас, сейчас мы вам, товарищ Авдонин, все объясним, отобьем охоту в ножки кланяться, — гипнотизируя Авдонина цыганскими глазами, пообещал Лосев.

Надежда Ивановна смотрела на все это с чуть заметной иронической усмешкой, иногда покачивала головой, все такая же уравновешанная, невозмутимая. Глядя на нее, можно было подумать, что она знает какую-то высшую правду и потому ей уже ничто не страшно.

Авдонин постучал себя обеими кулаками по лбу и сказал с отчаянием:

— Давай, Алексей Тимофеевич, поскорее лично мне мозги вправляй, а то у меня там бурление какое-то происходить, аж волосы шевелятся.

В это время вбежал в правление сторож, юркий сухонький старичок по кличке Пехтун, поманил Авдонина к выходу. Лицо у старика настолько было взволнованным, что Семен Титыч высказал мрачное предположение:

— Не иначе как пожар приключился.

Оказалось, в Вознесенское приехали Буянов и Соколов, сразу два первых секретаря — партийный и комсомольский. Лосеву было от чего растеряться. Минуту соображал, что делать с собранием: как ни был он строг к Калинкиной, а выставлять ее в дурном свете перед секретарями не хотел.

— Я думаю, есть смысл собрание перенести на завтра. Как поступим, товарищи?

— Вы при Буянове преступление мое разберите, — воодушевляясь, предложила Калинкина. — Знать мне хочется, что он скажет.

До появления секретарей Лосев так и не сумел закрыть собрание.

Первым в двери показался Буянов. Медленно прошел к столу, обвел приумолкнувших людей усталым, невеселым взглядом, поздоровался. Небритый, с небрежно повязанным вокруг шеи серым шарфом, он выглядел взъерошенным, помятым.

— Ну, кто тут не дал соломе под снег уйти? — Кинул быстрый взгляд в сторону Калинкиной, улыбнулся. — Вы, Надежда Ивановна?

— Она, это она! — ликующе выкрикнула Светлана, догадываясь, что секретарь обкома оправдывает Калинкину.

Буянов медленно повернулся в сторону Лосева:

— А ты, значит, Алексей Тимофеевич, решил ей устроить разнос?

— Так ведь, Илларион Степанович, возник очень опасный прецедент...

— Помнишь, сколько прошлой весной по области пало скота? Кстати, в твоем районе больше, чем в любом другом... Как думаешь, эта опасность снова тебе не угрожает? — Буянов медленно освобождал шею от шарфа, не спуская глаз со смущенного Лосева. — Если собрание позволит, прошу слова. Будет оно коротким... Все силы бросить на спасение кормов, а точнее говоря — на спасение соломы. Больше надеяться нам не на что. Спасти любыми средствами все до грамма. То, что сделала товарищ Калинкина, по-умному провести по всей области. И только без шума. Никаких газетных статей, никаких громких циркуляров. Просто надо подойти с обыкновенным человеческим словом к колхозникам, вот как сделала Надежда Ивановна. Люди поймут...

* * *

Сразу же после собрания Светлана подошла к Калинкиной, обняла ее.

— Ты у кого ночуешь? — спросила Надежда Ивановна, поправляя платочек на Светлане. — Иди сегодня ко мне.

Пригласила в тот вечер Калинкина к себе домой и секретарей.

— Спасибо, — поблагодарил Буянов. — Честно говоря, сам хотел напроситься, есть разговор серьезный.

Пока суетилась хозяйка с ужином, Соколов разглядывал висевшие на стене фотографии Михаила Калинкина. Когда-то он учился с этим парнем в пединституте. Книголюб, стихотворец, лучший стрелок в пединституте, чемпион по шахматам. Пожалуй, дело даже не в этом. Было в характере Михаила Калинкина много такого, что заставляло не одного Соколова считать его своей совестью.

Обо всем этом, уже когда сидели за столом, негромко, словно боясь разбудить кого-то, рассказывал Соколов. Надежда смотрела на Анатолия Петровича глазами, в которых угадывалось как бы двойное зрение: и гостя видела, а сквозь него и своего Михаила разглядывала. Но вдруг встрепенулась, с шутливой укоризной сказала:

— Да что же вы так плохо едите? — Подошла к буфету, вытащила пустую бутылку из-под вишневки, посмотрела на свет: — Может, все-таки сбегать за аппетитными каплями?

Буянов встал из-за стола, взял из рук Надежды Ивановны бутылку, тоже посмотрел на свет.

— Сядьте-ка за стол, милая хозяюшка. Капли, пожалуй, будут лишними, кое-что решить нам надо на трезвую голову.

В дверь громко постучали, и на пороге показался собственной персоной Авдонин. Преодолевая смущение, приложил руку к козырьку.

— Сержант Авдонин явился без всякого на то приказания! — Уронил руку, обмяк. — Вот, значитца, не вытерпела душа. Я ее и на пуговицы застегивал, — притронулся к пуговицам, — и кулаком в закуток загонял, — постучал себя по груди. — Горить, как перцу наелась, перед ответственными людьми показать себя требуить. — Почти умоляюще уставился на Буянова. Потом суетливо залез в карман широченных галифе, извлек бутылку водки. — Вот и гранату прихватил с собой, не пустють, думаю, на глазах у них пробку вышиблю, прямо с горлышка опорожню и пойду в озеро топиться.

— Программу ты себе наметил солидную, — сказал Буянов, обстоятельно разглядывая Авдонина. — Как видишь, Семен Титыч, мы тоже здесь гости. — Подмигнул Надежде Ивановне. — Но если хозяйка позволит, мы с тобой потолкуем.

— Надюха, ты слышишь? Приказывай Сержанту снимать шинель.

— Ну, ну, снимай. Прошу, Семен Титыч, садись вот сюда.

Бережно поставив бутылку на стол, Авдонин разделся.

— Осадой взял у нашей продавщицы драгоценную бутылочку. Сел на порог магазина и говорю: не пущу, пока не продашь. Ночевать тут с тобой буду. Муж у нее до того ревнючий, на цепь иногда, говорять, жену сажаить.

— А ты на сколько цепей свою Марию приковываешь? — не очень шутливо спросила Надежда Ивановна.

— Ну и баба! Так и метить, так и метить под ребро поддеть. Да что мне твоя Мария!.. — Наткнувшись на недобрый взгляд Буянова, осекся.

— Верно, моя Мария, — отчужденно сказала Калинкина, подвигая