В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Неужели, Илларион Степанович, мне надо отвечать на такой вопрос?

— Э, Соколов, это еще не вопрос, цветики, цветики, а ягодки впереди, — ласково предсказывал Буянов. — Будешь, будешь и на такой вопрос отвечать, — нацелился острием карандаша в Ганина. — А что... наш деятель литературы все так один и живет в двух комнатах? Наверное, пьет напропалую, баб к себе водит?

— Работает, Илларион Степанович, как одержимый, работает, — сказал Соколов с той неловкостью, которая должна была пониматься как невысказанный упрек: до чего же мне стыдно за вас. — Очень много пишет. Кстати, жена скоро из Новосибирска к нему вернется...

— Ну коль вы такой общительный человек, в самом лучшем смысле либеральный, с душой парня-рубахи... может, и нас своим дружеским расположением не обойдете? Может, и в самом деле перейдем на дружеский тон? — Буянов помолчал и потом заговорил уже тоном ультиматума: — У тебя есть один-единственный выход. Ты должен на бюро всыпать как следует и Браташу и Журковскому! Не стесняйся потаскать за волосы и себя. Больше будет эффекта. Мужик ты башковитый, что сказать в таком случае, знаешь, да и жалким в самокритике, думаю, не будешь.

Наступила та особенная минута, которой суждено было стать поворотной: или Соколов примет ультиматум, тогда все пойдет по одному для всех понятному руслу, а если не примет...

«Неужели не примет?» — гадал Ганин, напряженно наблюдая за Соколовым.

«Неужели примет?» — с не меньшим напряжением гадал Щукин, чувствуя, что именно эта минута ему больше всего объяснит, каков он, этот Соколов, какова она, его надежда?

Соколов неопределенно улыбнулся, опять слегка развел руками.

— Ваша подсказка, хотя она и выглядит спасательным кругом... почему-то кажется мне жутковатой.

— Постой, постой, я что-то никак в толк не возьму... Пояснее сказать не можешь?

«Не принял, — подумал Ганин с удивлением и злорадством, — теперь голову себе сломает». «Не принял», — с огромным облегчением подумал Щукин.

— Требуете вы от меня, Илларион Степанович, совершенно невозможного. Спор наш очень принципиальный, и я не могу его не довести до конца.

— То есть как вас понимать?

— Даже если станет речь о моем партийном билете, я не изменю своей точки зрения, поеду в Москву, в ЦК, и прежде всего потому, что я сегодня почувствовал, как сильно повеяло так знакомым недоброй памятью сквозняком...

Буянов все ниже и ниже опускает багровеющую голову: трудно, мучительно трудно перебарывает он себя. В такие мгновения у человека, наверное, неизбежно укорачивается жизнь. Соколов даже невольно проникается к Буянову чувством, похожим на участие. И все-таки упрямо добавляет:

— Извините, Илларион Степанович, но я бы советовал на бюро сегодня этот вопрос не выносить. Тем более что, кажется, приглашен довольно широкий круг людей. Нельзя нам перед ними выглядеть, как это говорят, не в форме...

— Я тоже за это! — сказал Щукин.

— Ай да умница! — изображая благодушие, воскликнул Буянов. Глянул на Ганина, откровенно ища в нем союзника. — Аркадий Денисович, не напомнишь ли мне... кто тут первый секретарь обкома? Я что-то, братец ты мой, взял да и запамятовал. — Ткнул пальцем в часы, вмонтированные в массивный чернильный прибор. — Ровно в десять ноль-ноль состоится бюро. Я покажу всем вам, в какой я форме. — Резко нажал кнопку звонка, вызывая секретаршу. — Найдите Дениса Денисовича Ганина, если он еще не уехал, пригласите немедленно ко мне.

* * *

Минут за двадцать перед звонком из обкома Денис Денисович принимал в своем номере областной гостиницы заведующего отделом культуры Даниленко.

— Извините, что я к вам так рано, — попросил Даниленко. — Думаю, укатит домой с утра пораньше наш Демид Гаранин.

— Я Денис Ганин, — сказал старик, пожимая руку Даниленко.

— Вот, вот! Об этом и пойдет речь.

— О чем же тут толковать? Может, паспорт показать? Или сына родного позвать для опознания моей личности, коль есть в том у вас сомнение?

Даниленко загадочно улыбался.

— Кто такой уважаемый, известный на всю область председатель колхоза Денис Денисович Ганин, все знают. А вот кто такой Демид Демидович Гаранин — тут необходимо разобраться.

— Ну а я здесь при чем?

С лица Даниленко постепенно сошла улыбка, и стало оно крайне озабоченным.

— Видите ли, Денис Денисович, вас, по существу, оболгали. Вы же сами вчера в театре могли догадаться, насколько авторы и этой пьесы и спектакля прицеливались лично к вам. А что получилось? Уж кто-кто, а вы должны в первую очередь выразить свое глубокое возмущение...

— Та-а-ак, — протянул Денис Денисович. — Стало быть, я должен скорее всего через печать заявить перед всем честным народом: с одной стороны, Гаранин — это и есть лично я сам, а с другой стороны... это не я, а черт-те-кто...

— Вы должны дать отповедь тем, кто бросил на вас тень. А уж как это сделать, мы подумаем...

Ганин с силой разгладил усы, как бы старательно изгоняя осу-усмешку. А она снова тут как тут, еще ядовитей:

— Вот что я вам скажу, уважаемый товарищ Даниленко. Я не солнце и никакого затмения на себе не чувствую. И нечего меня разглядывать через закопченное стеклышко.

— Я не совсем улавливаю, о чем вы...

— Растолкую. Признавать себя за Гаранина — для меня слишком много чести. Мужик он дельный и наговорил вчера со сцены немало полезного. Сквалыжничать я нигде и ни при каких условиях не буду. Так что вы зря меня тут подбиваете на подобные делишки...

Даниленко медленно снял очки, вскинул седоватую, гордо посаженную голову.

— Вы не находите, что сказали мне очень оскорбительные слова?

— Вам самому надо было прежде, чем начать свою агитацию, хорошенько подумать: не шибко ли оскорблю старика?

— Наоборот, я хотел отвести от вас публичное оскорбление. И не один я... спросите у вашего сына, насколько мы...

— Спрошу, спрошу, — бесцеремонно прервал старик начальника областного управления культуры. — Пусть только он сунется ко мне с подобными словами... Всего вам хорошего! Мне домой собираться надо.

...И вот Денис Денисович слышит примерно то же самое от первого секретаря обкома в его кабинете. Угнул голову старик, насупился.

— А вы знаете, Илларион Степанович, только что с такими же словами в гостинице ко мне подступался товарищ Даниленко.

— Любопытно, — несколько