В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Вот вы сейчас о Браташе сказали... много на себя берет. Но что это значит — много берет? Я-то знаю, что и как он на свои плечи взваливает. Действительно, легкой жизни не ищет, роль иллюстратора ему противна, потому и нарывается на такое, что порой будто кипятком его ошпаривает. Но это кто угодно, только не критикан. Я его знаю, чем он дышит, что ему надо...

— Что же ему надо?

— Что надо и нам с вами, Афанасий Васильевич. Чтобы, допустим, не требовал коммунист Ганин, как это вот только было, от коммуниста Соколова становиться на колени перед коммунистом Буяновым. Иначе кто-то из них не совсем коммунист.

— Ну, а режиссер Журковский, что про него сказать можно?

— Старый истинный интеллигент. Комиссаром полка всю войну прошел. Огромная приверженность к русской классике, обеспокоен формалистическими новациями некоторых сверхмодных режиссеров. Иначе говоря, обеспокоен тем же, чем и мы с вами, Афанасий Васильевич. А вам Даниленко, видно, докладывает...

— Верно, докладывал, — перебил Соколова Щукин, глядя на часы. — Через три минуты мы должны быть у Буянова. Хочет видеть нас, всех секретарей, до бюро. Так вот совет мой такой: против совести своей, конечно, не греши. Отстаивай свои убеждения. Только по-умному, не дай, как говорят певцы, петуха. А я... я не могу не поддержать тебя, ты, брат, если знать хочешь, для меня, старика, немалая надежда. Пошли.

Буянов встретил секретарей молча. Крепко стиснул голову ладонями, упираясь локтями в стол, с тяжелой сосредоточенностью смотрел в одну точку перед собой. Дождался, когда рассядутся секретари, спросил, не ответив на приветствия:

— Ну как там, толпы театр не осаждают? Может, конную милицию вызовем? Что же вы молчите, товарищ Соколов? По существу, все это ваших рук дело.

— Если вы спрашиваете мое мнение, что делать со спектаклем, то я могу высказать, — сказал Соколов.

Буянов еще крепче стиснул голову ладонями, даже мизинцы побелели.

— Ну, ну, и что же это за мнение?

— Нужно посмотреть спектакль всем членам бюро, быть может, не на людях, хотя, боюсь, это сильно скует актеров. Лучше бы, конечно, на людях, с обыкновенными зрителями. Я убежден, что во второй раз вам многое показалось бы, Илларион Степанович, совсем в другом свете.

Буянов наконец высвободил голову из тисков собственных ладоней.

— Нет, вы полюбуйтесь на него, каков умник, а? Да вы что, Соколов, издеваетесь?! Неужели вы думаете, что у Буянова, у бюро обкома только и дела, что смотреть эту... гнусную провокационную стряпню! Да вы после этого не секретарь по пропаганде, а...

— Илларион Степанович, очень прошу вас... не прибегайте к оскорблениям, — мрачновато улыбаясь, предупредил Соколов. — Можете давать моим действиям политические определения, но...

Буянов приподнялся.

— Да вы что?! Может, по головке вас погладить? По щечкам, как пай-мальчика, похлопать?

— Я очень прошу...

— Ну знаете, много просьб выслушивал на своем веку, но такой наглости, да еще в форме просьбы, не приходилось.

Буянов повернулся на стуле боком к секретарям, заложил ногу на ногу, изо всех сил удерживая обеими руками колено. И все-таки преодолеть себя не смог. Отпустил колено и закричал:

— Зарвавшийся мальчишка! К чертям из секретарей! Не выйдет из тебя настоящего партийного работника!

Щукин весело встал с кресла, прошелся по кабинету, что-то усмешливо себе на уме смекая. Произошло это так неожиданно, что все невольно обратили взгляды на второго секретаря, гадая, что за ход придумал он.

— Ох и наломаем же мы, братцы, сегодня дров, я вижу! Вот такие поленницы! — высоко поднял руку, вставая на цыпочки.

— Чему же ты радуешься? — несколько смутился Буянов. Даже растерянно поморгал набухшими веками.

Щукину, видимо, только этого и надо было — сбить волну слишком рискованно разгулявшихся эмоций первого секретаря.

— Я и не радуюсь, — уже смущенно и подавленно признался второй секретарь. — Давайте все-таки не взвинчивать друг друга до предела, давайте разберемся спокойно.

Буянов мгновение с угрюмой озадаченностью смотрел на Щукина, потом резко набрал какой-то номер телефона.

— Редактора! Послушайте, Валентин Николаевич, завтра же, в крайнем случае послезавтра распушить этого драмодела, чтобы от него только клочья полетели! Да, да, поручите самому зубастому журналисту!

— Не подводите газету, Илларион Степанович! — с отчаянной решимостью сказал Соколов. — Может получиться так, что потом в Москве, быть может, даже в «Правде», в ответной статье постараются заглянуть в зубы этому «зубастому» журналисту, и обнаружится, что они довольно изъедены.

Буянов снова теми же резкими движениями набрал номер телефона:

— Корреспондента «Правды». Вот, что, дорогой Игорь Васильевич, через двадцать минут у нас бюро. Прошу быть. В театре-то был вчера? Был?! Ну вот и великолепно. Приходи, увидишь, как мы все тут проанализируем. Может, и выдашь для «Правды». — Минуту молчал, с раздражением выслушивая корреспондента. — Ну что ж, может, и верно, для «Правды» тема мелковата. — Бросил трубку, сделал виляющее движение рукой. — Как уж уполз.

Ганин, утопив себя в кресле, напряженно наблюдал за Буяновым. Он не мог не заметить, что Илларион Степанович, такой обычно сильный, уверенный в себе человек, сегодня моментами кажется почти беспомощным, потерянным. И это сейчас, когда слава о нем идет по всей стране. Неужели он не в состоянии поставить на свое место задиру-себялюбца Соколова? Неужели ничего не найдет такого, чтоб этот вечный комсомолец стал перед ним заикаться?

До встречи с Буяновым в воображении Ганина проходили одна за другой картины, как будет бледнеть и краснеть Соколов, вымаливая прощение. И вот на тебе, сидит этот странный человек, насупленный, взъерошенный, и ни с какой стороны не подступись к нему. Сколько реплик заранее заготовил Ганин, едких, неотразимых, и ни одну из них невозможно пустить в ход, потому что все пошло не в то русло. А куда поворачивает Щукин? До сих пор он, кажется, не очень перечил Буянову, а тут, похоже, в чем-то уперся, Буянов это почувствовал. И если он, Ганин, будет и дальше молчать, совсем скверно получится. Решил, что пора начинать.

— Надо прежде всего уточнить, на какой основе завелась дружба у товарища Соколова с этим драмоделом. Не солидная, скажу я вам, дружба. Мне известно, что он даже бывал на его, так сказать, холостяцкой квартире вместе со Светланой Кравцовой. Так или нет?

Анатолий Петрович брезгливо