В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Да, надо с чего-то начинать, надо переходить в наступление, и, может быть, именно вот из этой простой избы, вместе с этой удивительной женщиной, у которой такие мягкие, темные глаза и такое строгое лицо, как у схимницы.

Багровый щит все маячит перед глазами, высунулся уже почти наполовину. Выйдут сейчас два волка, встанут по левую и правую сторону щита и завоют. Вот они вроде бы и вправду выплыли из тьмы, застыли черными силуэтами, освещенные багровым заревом. И почему они чудятся, эти сказочные волки? Почему будят какие-то беспокойные мысли? О чем они?

Ах, да, вспоминается, как все было потом, когда жизнь Иллариону Буянову рога пообломала. Как-то постепенно вышло, что позволил Лара рога себе пообломать. Кажется, произошло это, когда работал в органах госбезопасности. Поначалу с бесстрашием Лары-чоновца вставал он на защиту тех, кого обвиняли явно по злым наветам. Не одну судьбу спас. И вот однажды очень жестоко ошибся: все-таки обвели его два матерых врага, усыпили чутье, прикинулись невинными овечками. Такие ошибки даже сами себе трудно прощают чекисты — Буянову простили, во всяком случае на службе оставили; но чувствовал он, что уже меньше доверяют ему, да и сам далеко не как прежде был уверен в себе, с каждым днем становился все более осмотрительным, не лез на рожон даже тогда, когда был абсолютно уверен в своей правоте. Постепенно вполз в душу и притаился там некто осторожненький, кто услужливо подсказывал в минуту сомнений: «Пусть будет, как будет, что тебе — всех больше надо, что ли?!» Тут и начал в душе Иллариона Буянова уступать место неподкупный Лара-чоновец этому осторожненькому с его подлой подсказкой «пусть будет, как будет...».

Странно, оказывается, можно слушать рядом сидящего человека, как вот слушает он Дарью Комаркову, все понимать и в то же время думать о другом, как бы разглядывая самое подспудное в жизни своей, куда не всякий раз пробивается собственная совесть.

Мелькают спицы в худеньких темных руках Дарьи Комарковой, журчит распевный, прозрачный, как ручей, ее говорок:

— Трех сыновей, Ваньку, да Мишку, да еще соловья-соловушку Васятку, так за песни прозвали его, как проводили на войну, так с тех пор уже и не вида-а-али. «Похоронки» пришли. Три «похоронки» одна за другой, вон там лежать за образами. Плакали, пла-а-акали мы со стариком, да и все слезы выплакали.

— Оно точно, — тихим эхом откликнулся Агафон Тимофеевич и поглядел с недоумением и затаенным суеверным страхом туда, где смутно проступали в красном углу лики святых, хотел перекреститься, да вовремя унял себя, склоняясь над зажатым между коленями валенком, который подшивал усердно весь сегодняшний вечер.

— Потом и над стариком нежданная-негаданная напасть приключилась. По рукомеслу своему Агафон-то мой еще и‑и-измала плотник. Исстари водилось: занарядятся мужики на постройку какую, топорики наточат, за кушак их сунут и пошли себе на отхожее дело. Потому и назывались отхожники. Ты думаешь, откуда пошло оно по свету, прозвище на мужиков-то наших? Будто бают они, когда отличье свое от мужиков других всяких мест выказать надо: мы азанцы косопузые. Топорок-то, он тяжелый, а в пути-дороге он всегда за кушачком, кушачок-то вниз все тянет да тя-а-анет. Вот по обличию и похоже — мужичок-то азанский как есть косопузый.

— Оно точно, как есть косопузый, — смиренно подтвердил Агафон Тимофеевич и даже потрогал то место ладонью, где, бывало, привычно обвисал на кушаке топор, — прозывали азанских-то наших разэнтаких косопузыми повсюду.

— Война-от идет, мужики все на фронте, бабы одни на полях да со скотиною ма-а-аются. Голодно, да и так уж холодно, окна тряпьем позаткнуты, крыши соломенные коровам скормлены. А тут еще председатель попался, поднял бы его козел на рога. Взъелся он на Агафона моего, да уж так лю-у-уто взъелся. Невзвидел белого света старик мой, заткнул топорок за пояс да и пошел в отхожники...

— Это уж точно, свету невзвидел, — покойно вздыхает Агафон Тимофеевич, как бы утешая покойным вздохом своим и себя, и жену, и гостя: де, мол, было, конечно, горе едучее, а вот теперь — отболело, позади осталось, пережилось.

— Идет себе Агафон от села до села, бабам домишки чинит, ребятишкам опорки подшивает, а ему кто картошечки даст, кто хлебца‑а‑а корочку. И меня он так подкармливал. Побудет денек, что беглый, дома — и опять был таков. А солдат-председатель, слава богу, про него и забыл; не бередит Агафон ему совесть словом своим, а ему и ладна‑а‑а.

А слово-то у Агафона не злое, а совестливое, душевное слово, и вот за него, за доброе слово, беда в оконце-то к нам и постуча-а-ла‑а. Не только топориком солдаткам Агафон помогал, а словом-утехой за столом ли, во подворье ли; бывало, конечно, что и бога на подмогу вспоминал. И наприцелился на него человек непонятный — старик не старик, мужик не мужик, не колхозник, при шляпе, в черных очках, в бороде и уж до того грязнущий, коростой зарос. Почушкиным кличут.

— Было, было такое, — уже далеко не покойно вздыхает Агафон Тимофеевич, продергивая дратву сквозь подошву валенка явно в сердцах.

— И назвал себя тот Почушкин проповедником истинной веры, одним словом, баптист. Агафона моего к себе да к себе ла-а-асково так, братом величаить. А тот и сам доброму слову рад, слушаить и слушаить, поддакнит разочек, другой да и опять себе все слушаить, все понять хочет, что за человек такой с ним повстречался. А тут что ни есть, откуда ни возьмись — цап того проповедника за шиворот люди в длинных плащах, ты, говорят, сякой-разтакой, разэнтакий темный человек — проповедник-антисоветщик. Забрали его, а заодно и Агафона.

— Сектой прозвали меня, способником тому апостолу. — Агафон Тимофеевич робко поднял на гостя чистые, родниковые глаза, поморгал виновато.

— И осталась-то я как есть одна‑а‑а, бог, сверчок под печкой да три «похоронные». Приду, бывало, с фермы, лампу-коптилку зажгу, сяду на чурбачок, на котором Агафон косу клепал, и все смотрю да смотрю на деву Марию, сверчка все слушаю да слуша-аю. Молиться до этого бросила давно, а тут на колени брякнусь да и молюсь все, молю-у-усь, с богом вместе со сверчком разговариваю. А через полгода, глядь-поглядь, Агафон идет, отпустили сердешного. И бог, кажись, меня отпустил, поняла: не в нем утешение...

Буянов смотрит в сумрачный