В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Пой, Анатолий, пой! — требовал Буянов, стараясь пересилить далеко не стройные звуки своей гармошки. — Учись, комсомол, с людьми разговаривать.

И Соколов, преодолевая неловкость, хватив первача, тоже запел.

Через неделю все до одной бабы, кто пел в красном уголке «Златые горы», были приглашены на областное совещание женщин. Буянов распорядился, чтобы к поезду, на котором должна приехать эта делегация, были поданы легковые автомобили, а в гостиницах забронированы лучшие места.

Выходят бабы на перрон, а их приглашают сесть в легковые автомобили. Не верят бабы, что им всерьез оказывают такие почести, отмахиваются, думают, на смех злые шутники поднимают: как это в лаптях да в такие автомобили? Некоторые озлились даже, стали громко, как и положено бабам азанским, отчитывать насмешников.

Клавдия чуть оттолкнула плечом шофера, который возил самого Буянова, уперла одну руку в крутое бедро, а второй выписала замысловатое движение:

— Кати на тялежке своей к распронаядреной матери, а мы и в лапоточках дотопаем!

Но вот появился Буянов.

— По автомобилям, бабы! — весело скомандовал он. — Отныне у вас начинается новая жизнь!

И секретарь обкома все сделал, чтобы женщины Азанщины почувствовали себя на совещании как на празднике. В здание театра, где проходило совещание, был приглашен духовой оркестр, буфеты ломились от гостинцев. Особенно много было баранок. Буянов знал традицию азанцев возвращаться из города домой с низками баранок.

Гремит в фойе духовой оркестр. Светлана Кравцова вместе со студентками пединститута, матери которых прибыли на совещание, делает все возможное и невозможное, чтобы расковать застенчивость плохо одетых, обветренных, загрубелых женщин, молодых и пожилых. И вот уже одна вышла в круг, вторая. К лешему всякое смущение, пусть знают, каковы они — знаменитые азанские бабы! Ничего, что в лаптях, зато какая стать, какая выходка! А голосочки какие! Вот и сам секретарь обкома пустился вприсядку. Не очень лихо у него получается, молодость-то далеко не первая, но зато душа, душа в глазах, в улыбке светится.

Постепенно бабы на совещании действительно оттаяли, заулыбались, повторяя говорочком своим распевным:

— Ну, праздник, ну, чистый пра-а-аздник нам устроили.

Особенно внимательным оказался Буянов к женщинам из Зародного, с которыми пел «Златые горы». Заставил из каких-то бог весть где обнаруженных премиальных фондов изыскать деньги, вызвал к себе торговых работников и сказал:

— Откройте перед этими женщинами в неурочный час магазины, покажите им все, что у вас есть, оденьте, обуйте.

А через день после заключительного заседания Буянов пригласил преображенных зародненских женщин на сцену.

— Вот они, наши азанские красавицы, — поклонился пожилой доярке Дарье Комарковой. — Вот эту я больше всех люблю. — Взял под руку Комаркову, вывел на авансцену. — Вглядитесь все в эту русскую женщину-мать. Отныне ей быть предводительницей всех азанских женщин!

То был великолепный выбор. Буянов не случайно остановил свое внимание на Дарье Комарковой: сумел уловить он, что немногословная женщина эта у себя на ферме обладает какой-то хорошей властью, слушались ее больше, чем председателя колхоза. Умела Дарья Николаевна и солдатку-вдову в горе утешить, и любого загулявшего мужика угомонить; а главное, все на ферме держалось именно на этой неутомимой женщине со строгим иконописным лицом.

* * *

Стоит изба Комарковой в самом конце первого порядка деревни Зародное, почти вся завалена снегом. Светятся желтыми глазками два окошечка. За избой недалеко овраг. Перед высоким снежным валом курится пар — это по дну оврага течет незамерзающий ключ.

Из-за снежного вала медленно показывается багровый краешек луны, будто кто-то невидимый, прежде чем заглянуть за снежный вал и разглядеть, что там происходит, осторожно выставляет свой щит. Все больше и больше выступает над снежным холмом медно-красный щит; наверное, скоро и тот покажется... тот самый, кому захотелось затаенно разглядеть избу русской женщины Комарковой, быть может, даже подслушать, о чем она речь ведет с дорогим гостем Илларионом Степановичем Буяновым.

Буянову видно в окно, как выходит из-за сугроба луна. Ему вспоминаются под монотонный журчащий рассказ пожилой женщины его детство, мать... Чудится, что щит над сугробом поднимает кто-то недобрый; может, потому так чудится, что и его крестьянское детство, прошедшее в одной из архангельских поморских деревушек, как и у Дарьи Комарковой, было холодным, голодным. Иллариону Степановичу кажется, что вот так не однажды он смотрел в детстве на медно-красный щит, и ему всегда от этого было жутко. В углу на полатях умирала мать. Может, тот, кто хоронился за зловещим щитом, и дожидался ее кончины...

У Дарьи Николаевны, оказывается, тоже в детстве умерла мать. Вздыхает Буянов. Вздыхает Агафон Тимофеевич — муж Дарьи. Сухонький, с козлиной бородкой, застенчивый, он сидит в сторонке и каждым взглядом, редким, негромким словом своим выказывает глубочайшую уважительность к гостю; не потому оказывает уважительность, что в подобострастие впал, не по расслабленности холопа, ошеломленного вниманием именитого гостя, а по искренней душевной расположенности.

Буянов все смотрит и смотрит на луну, вспоминает беспокойную молодость. Вот он уже не босоногий продрогший мальчишка, которому жутко сидеть у окна и глядеть на такую огромную луну, а чоновец. Тихо крадется по спящей ночной деревне, где укрываются бандиты. Осторожнее, Буянов! Осторожнее, Лара! Так называли его друзья. Еще осторожнее! И почему сегодня опять идешь впереди? Ох и отчаянный ты человек! Вон, гляди, притаился кто-то. Видишь, поднимает щит?

Свистят пули. Мимо! И опять мимо! Ох и удачливый ты человек, Лара! А ну впробежку вон за тот плетень. И еще один бросок. Смотри, по дну оврага течет ручей. Ухнешь в колдобину прямо с разбегу.

Лара Буянов падает в сугроб. Упрямо ползет вон туда, где кто-то настороженно выставляет щит. Не спрячешься! Не уйдешь от Лары Буянова, от самого отчаянного чоновца на всю округу.

Не бережет Лара головы. И все-таки пули свищут мимо да мимо, как будто он заговоренный.

А бережет ли голову уже не Лара, а Илларион Степанович? Берег ли тогда ее, когда кончилась схватка с бандитами и началась с бюрократами, карьеристами, властолюбивыми чиновниками? Подобной нечисти по наследству от прежних времен не так уж мало осталось.

Нет, не берег. Лара жил в Илларионе Степановиче. Чем-то был он поначалу похож на этого симпатичного малого Анатолия Соколова, хорошо, что комсомольский секретарь все время с ним рядом, через годик, другой можно будет перевести в обком, секретарь по пропаганде выйдет. Главное, чтоб