В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

своей пьесой наступил ему на больную мозоль? Может, и ему приходит в голову, когда эти три плана с ума его сводят: дай округлю показатели в сторону плюса, выдам себе аванс! Клянусь матерью родной, что погашу сполна, только бы устоять на ногах, не опозориться перед страною. А когда отпразднуем победу, ни минуты передышки, погашать, погашать аванс! Что, если именно в этом он и видит выход? И вдруг на́ тебе, Браташ взял да и подслушал его мучительные думы, мало того, показал, насколько они пагубны...

— Так что же ты об этом раньше себя не спросил? Если это правда, Буянов в порошок вас сотрет. И я не очень уверена, что он неправ. Боюсь, что Браташ в своем этом дурацком разоблачении младшего Гаранина, считай, Ганина, — самый настоящий провокатор...

Анатолий Петрович присвистнул от изумления.

— Видал ты, куда, оказывается, можно хватить? И ведь это говорит неглупая женщина, честный человек. Берет камень и кроет прямо по черепу другого честного человека. Провокатор! Нет, моя дорогая, после этого я насмерть встану за Браташа. Речь тут идет о таких вещах...

— Ну хватит, давай спать. Утро скоро, а у тебя завтра день, жутко подумать. Хочешь, дам порошок, а то ворочаться будешь до рассвета.

— Черт с ним, буду ворочаться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Буянову тоже не спалось в ту ночь. В соседней комнате плакал четырехлетний внук Тимоша. Сноха и сын, оба врачи, уехали в какую-то свою научную медицинскую экспедицию.

Илларион Степанович поднялся с кровати, пошел посмотреть на внука, с которым возилась его жена Клавдия Сергеевна.

— Что с ним? — хмуро спросил он. Похлопал Тимошу по щеке, приложил руку к его лобику. — Ну, будет, будет реветь. Э, никак температура?

— Нормальная. Только что мерила, — сказала Клавдия Сергеевна, — жалуется на животик.

Илларион Степанович вытащил внука из кроватки, принялся ходить с ним по комнате. Клавдия Сергеевна, горестно подперев щеку рукой, молча наблюдала за супругом. «Целыми ночами не спит уже которую неделю. Как бы с ног не свалился...»

Около тридцати лет живет она с Илларионом Степановичем. Немало тревог больших и малых одолели вместе. Вот и сейчас, похоже, туча наползает...

Работала Клавдия Сергеевна бухгалтером на одном из заводов. Все, кто знал супругу Буянова, испытывал к ней уважение за ее человечность, простоту, скромность; никому не приходило в голову сказать, что она способна хоть в малейшей степени злоупотребить высоким положением мужа.

Тимоша затих. Клавдия Сергеевна хотела попросить мужа лечь спать, но не решалась: понимала она, что значит внук для Иллариона Степановича; иногда придет домой сам не свой, на белый свет смотреть не желает, а Тимоша, розовощекий бутуз, говорун и насмешник, подкатится к нему, и, глядишь, через минуту-другую уже не узнать деда.

Вот и сейчас носит на руках Тимошу и лицом мягчеет, умиротворяется.

— Ты иди спи, а я тут побуду с ним, — просит Илларион Степанович, разглядывая сонное лицо Тимоши. — Уснет, потом, может, и закимарю.

— А если всю ночь мальчонка промается?

Илларион Степанович осторожно положил внука в постель.

— Видишь, я для него лучше всяких врачей. — Присел рядом с женой. — Давно ли сын такой вот был... а теперь... уже внук.

— Все так, Илларион... У каждого в году одинаково дней.

— Не скажи. Для меня нынешний год...

Клавдия Сергеевна ждала, что еще вымолвит муж, не понуждала его на откровенность расспросами: легче от тех расспросов не станет, тяжелее — может. Так и сидела молча, маленькая, хрупкая, с печалью в удивительно женственном лице. Годы что-то затуманили в ее женственности, но Илларион Степанович хорошо угадывал былое и сквозь туман.

— Иди спи, — сказал он. — Все будет хорошо. Просто надорвался немного. А тут еще черт меня дернул пойти на этот спектакль. — Болезненно поморщился, растирая ладонью грудь против сердца. — Завтра я им такое представление устрою — век будут помнить...

* * *

Внук уснул. Буянов улегся рядом с его кроваткой на диван. Из головы не уходил спектакль. «Куда они суются? Что они в этом понимают? Наплели, нагородили под руку. Влезть бы им в мою шкуру...»

Долго лежал неподвижно. Может, если вот так притихнуть, замереть, все-таки сморит сон.

А память упрямо, трудно ворочала такое, что напрашивалось в какое-то невольное оправдание многих поступков, совершенных им за восемь месяцев последнего года.

Постой, так перед кем и почему ты оправдываешься? Или считаешь себя виноватым? «Нет, драмодел, хоть ты кое-что действительно понял, но далеко не все. Лучше бы тебе не соваться в эти дела. Послушал бы, как это началось, там, в Министерстве сельского хозяйства...»

Илларион Степанович вспоминает седоватого, полного человека, одного из заместителей министра сельского хозяйства. Был этот человек снедаем каким-то непонятным нетерпением. «С чем он собирается ко мне подступиться?» — гадал Буянов.

— Вашей области предстоит резко увеличить план по производству продуктов животноводства на тысячу девятьсот пятьдесят девятый год...

«Ах, вот оно что», — подумал Буянов, а вслух сказал:

— Так у нас уже все согласовано в самых высших инстанциях. По-моему, мы были далеки от мысли занижать обязательства.

Замминистра крепко переплел руки на груди, зябко поежился, будто перед прыжком в холодную воду.

— Э, дорогой Илларион Степанович, это с какой точки зрения смотреть. Если судить по привычным шаблонам без учета той удивительной энергии, которую развил по подъему сельского хозяйства сам Главный... Надеюсь, вы понимаете, о ком идет речь?

— Еще бы! — уважительно воскликнул Буянов. — Главный! Раньше звучало так: Хо-зя-ин! Признаюсь, нравилось мне это веское слово.

— Скажу вам по секрету, — доверительно промолвил замминистра. — Ваша приверженность к некоторому консерватизму не столь давней поры в жизни нашего общества известна самому Главному. Но, насколько я понял, он пока относится к этому терпимо, ценит ваш талант, энергию, беззаветность...

Буянова тирада эта и покоробила и встревожила.

«Что это он будто за жабры пытается меня ухватить. Кто ему дозволил разговаривать со мной в таком тоне?»

Потом Илларион Степанович догадался: кто-то все таки поручил этому человеку разговаривать с ним именно в таком тоне. Возможно, что сам Хозяин, или, как звучит у замминистра, — Главный. Илларион Степанович чувствовал некоторую настороженность к себе со стороны Главного.

— Странно, — сказал Буянов замминистру, заботясь, чтобы прозвучало