В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

виделся только в смутных представлениях, возникших из книг о русской старине, из былин да сказок. А исчезнет синева — уплывут опять в прошлое и храмы, и потому надо успеть наглядеться на них, понять, что хотят сказать тебе этим символом предки.

Может, завещают предки этим видением стать выше суеты мирской, возвыситься над всем мелочным, недостойным внимания тех, кто в повседневной жизни своей творит новую историю. Мы, мол, часто, увы, куда чаще, чем ваше поколение, бывали в плену мелких страстей, теряли так много сил на распри, и горько нам было потом, когда наступала Батыя орда и плакали неутешно синеокие жены наши; возможно, именно от их очей и наплывает в вечерний час особая синева. И каждый из вас, где бы ни был застигнут в ту минуту, остановись, проникни внутренним взором в себя и задумайся над ответственностью исторического предназначения твоих современников, а стало быть, и лично твоего; вам ли не жить общими помыслами, людям, у которых нет ни князей, ни смердов, людям самой высокой, единой веры? Об этом до вас и мечтать не могли...

Когда спустились вниз, Браташ сказал Вере:

— А теперь идемте опять в музей. Ведите в зал, где семнадцатый год, революция.

И так прозвучало это у Браташа сердито, что Вера невольно приостановилась, не скрывая своего изумления.

— Не обижайтесь, — уже мягче попросил Браташ. — Это я на себя рассердился. Есть к тому причина...

Долго стоял Браташ перед портретом первого председателя Совета рабочих депутатов большевика Маслакова. Вспоминал отца. Шестилетним мальчиком навсегда расстался он с отцом и матерью. Было это в уссурийской деревне Васильевке. Бывший командир красных партизан, Николай Егорович Браташ, в двадцать восьмом году, будучи крупным партийным работником, приехал с семьей в родное село, заночевал у отца на пасеке. Выследили его белобандиты, перешедшие границу из Маньчжурии. Шестилетний Женя услышал выстрелы в ночи, крик матери. Потом его схватил дед и побежал от пасеки. А позади гремели выстрелы. Вдруг дед медленно присел, уткнулся лицом в землю и упал. «Беги!» — успел сказать он. Женя побежал, затаился в папоротнике. Несколько раз проходили мимо него белобандиты, запомнились слова одного из них: «Все равно найду и порешу большевистское семечко. Мало ли что из него вырастет».

И вот Браташ стоит перед портретом Маслакова, ровесника его родного отца. Взгляд у Маслакова пытливый, будто спрашивает: «Ну что, большевистское семечко, какой подсолнух из тебя вырос, на какое солнце поворачиваешься? Или, может, на луну в потемках молишься?»

Сам придумал за Маслакова бог весть какой заковыристый вопрос, сам и ответил, причем вслух, снова удивив своего гида:

— Нет, не на луну. Пусть мелкие бесы на нее молятся, знаю таких...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Поначалу Браташ внушал себе, что он до поры до времени побудет на позиции созерцателя: не окунуться бы в водоворот сиюминутных страстей; художник все-таки должен глядеть на мир чуть-чуть со стороны, иначе как же он сможет отделить главное от второстепенного.

Но прошло не так и много времени, как он уже подшучивал над собой: ну и в крутой кипяток тебя угораздило.

Началось все со знакомства, а потом и с какой-то скорой и крепкой дружбы с Денисом Денисовичем Ганиным. Потянулся к нему, когда выслушал его выступление на одном из областных совещаний. Вышел старик на трибуну и сказал:

— Я тут приготовил длинную речь. Тезисов минут на двадцать хватит. Однако решил уложиться в две минуты. — Помолчал, демонстративно засовывая тезисы в карман, и вдруг рявкнул: — Караул! Грабют!

В ответ хохотнул кто-то и тут же притих, видимо поддаваясь общему нетерпению зала: что все-таки отчубучит Ганин дальше?

— Ворюги фонды наши по запчастям, резине, стройматериалам грабют! — повернулся к президиуму, колюче поглядывая в сторону настороженного Буянова. — А мы, Илларион Степанович, то есть председатели колхозов, директора совхозов, знаете, что от такой хорошей жизни делаем? Ворюгам не в рыло бьем, а водочку самолично в стаканчики наливаем. — Изобразил, с каким изяществом он это делает. — Пей, мой дорогой, пей, благодетель. Стал быть, улещаем, боимся, чтоб его ворюжье благородие не обиделось да не загнало дефицитный товар кому другому. — Согнал с лица саркастическую улыбку и сразу стал суровым, даже угрюмым. — Давайте что-то решать. Тут два, по-моему, пути: ворюг бить по рукам без всякой пощады, а главное — поскорее это дефицитнейшее богатство раздефицитить! Нажать надо в соответствующих министерствах, покрепче нажать! Вот тогда с трибуны мы закричим ура! Все, благодарю за внимание. — Вскинул руку. — Хотя, виноват, еще полминуты. Я вот взял да и премии ввел механизаторам за экономию запчастей. Экономия получилась такая, что куда выгоднее премии выплачивать, чем деньги на запчасти тратить, да еще с кровью, когда отдаешь их в худую минуту ворюге. Мотайте на ус, может, кому сгодится.

И сошел с трибуны, приостанавливая жестом аплодирующих людей, недовольно хмурясь: ну что я вам, артист, что ли, мы же серьезные люди.

На второй день Браташ уехал в колхоз «Коммунар», надеясь познакомиться с председателем, который сразу же так зацепил его внимание. Застал Дениса Денисовича в правлении. К своей радости, Браташ увидел и секретаря обкома партии по пропаганде Соколова. Было здесь еще много людей. Поздоровавшись, Браташ присел осторожно в углу с несколько виноватым видом: знаю, что не зван я сюда, но уж не обессудьте, хочу послушать, о чем идет речь.

— Продолжайте, товарищ Капустин, — попросил Соколов.

— Да он как настоящий куркуль, батрачить нас заставил! — тыкал пальцем в сторону Ганина долговязый мужчина с кадыкастой шеей. Был он напористый, горластый. — Мы к нему по-человечески: расскажи, открой секреты, уж что-то больно много трактористы ваши на пахоте вырабатывают, горючего прорву экономят. А он заявляет: «Садись на трактор — паши!» Я, дурак, и рад стараться.

— Аттестацию ты себе верную дал, не то что мне. — Ганин выставил перед собой заслоном ладони. — Извини, не я, а ты сам, сам себе характеристичку выдал.

Оказалось, что Ганин посадил бригадира механизаторов соседнего колхоза на трактор, замерил время, горючее, сел рядом и велел пройти пять загонов, да еще на поле с очень сложным рельефом.

А бригадир-то был человеком самолюбивым. Вспыхнул, сел за рычаги, сделал пять загонов. Ганин рядом трясется, ни слова не говорит, только в блокноте что-то время от времени помечает, даже трясучка ему не мешает. Снял все показатели после пяти заездов и