В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

жизни подспудно дремлющие запасы их или, наоборот, сжег нерасчетливо в нем немало душевной энергии? Да, наверное, мобилизовал он его на вспышку, на рывок, это в какой-то степени подвинуло дело, но главное все-таки было в здравом смысле людей, которые отвечали за реконструкцию цементного завода не меньше, чем Буянов и Кузнецов.

Так понимал суть вещей Анатолий Петрович Соколов.

Шло время, а Кузнецов никак не поддавался яростному «обжигу» Буянова, еще не один раз накликал на себя его гнев. Нашлись люди, которые попытались доказать, что у Кузнецова «рыльце в пушку». Особенно проявил свою прыть заведующий промышленным отделом обкома Бугров — у него были свои причины «обуздывать» директора цементного завода: Кузнецов не слишком привечал Бугрова, считал его верхоглядом, формалистом, невеждой и не очень скрывал это. Бугров обнаружил на заводе немало неполадок, в том числе нарушение финансовой дисциплины. А Кузнецов, стараясь на ходу реконструировать завод, действительно в некоторых случаях пошел против финансовых инструкций, считая их устаревшими. Наверное, Буянов согласился бы с директором завода, если бы тот не так открыто проявлял свою независимость.

«Как вы можете, Илларион Степанович, терпеть при себе Бугрова? — однажды спросил он с ошеломляющей прямолинейностью. — Это же бездарь, ничего, кроме горла. Талант руководителя, кроме всего прочего, в таланте его помощников. Скажи, кто твой помощник...».

Кузнецов не договорил, поняв, что зашел в своей беспардонности слишком далеко.

«Ну что ж, кажется, ты тоже один из моих помощников, — ответил Буянов. — Не хотел бы я, чтоб обо мне судили по твоей разухабистости...»

По воле Буянова Кузнецова собирались с поста директора завода снять.

«Пусть поработает мастером на своем же заводе, — подводил черту услужливый Бугров, — кажется, с этого он и начал свою карьеру».

«А с чего ты начал свою карьеру?» — хотел спросить Анатолий Петрович, но сдержался. Кузнецова он решил защищать во что бы то ни стало.

* * *

— Значит, я неправильно понимаю, что такое гонор, — сказал Буянов, стараясь не показать, что он уязвлен. Двинул стулом, усаживаясь против Соколова, заглянул насмешливо как-то снизу вверх ему в лицо. — Боюсь, что именно ты не понимаешь, насколько это качество отвратительно. Смотри, Анатолий Петрович, как бы я и в тебе его не обнаружил. — Подошел к столу, набрал номер телефона, пригласил секретаря обкома по промышленности.

— Вот поучись у Щукина, — многозначительно сказал Буянов. — Сейчас мы с ним будем решать судьбу директора станкостроительного...

Соколов знал: чем-то не угодил директор этого завода Земсков влиятельному лицу в министерстве станкостроительной промышленности, конфликт настолько обострился, что стали поговаривать, а не сменить ли Земскова.

Второй секретарь обкома Афанасий Васильевич Щукин когда-то сам работал инженером-станкостроителем; был он уже пожилым человеком, с седой головой, подстриженной под ежик.

— Как хочешь, Илларион Степанович, а Земскова я на съедение не дам, — сказал он, извлекая из папки бумаги. — Может, он кое в чем и виноват, однако вот они факты, — слегка потряс извлеченными из папки листками бумаги. — В Земскове кое-кто явно хочет видеть козла отпущения грехов, и немалых грехов.

«Да вы что, сговорились? — казалось, спрашивал взглядом Буянов. — Нет, это надо ломать беспощадно». Вслух спросил пока миролюбиво, надеясь, что Щукин все-таки еще выкажет свою покладистость, которой следовало бы поучиться Соколову.

— Однако признаешь, что Земсков кое в чем виноват?

— Хотел бы я найти хоть одного директора завода, к которому при желании не к чему было бы придраться. Земсков талантливый станкостроитель, и мы не должны позволить, чтоб ему... — Щукин пристукнул ребром ладони по столу, — хрясть — и хребет сломали...

— Ну, а характер Сургучева знаешь? К тому же его влияние в министерстве... — Буянов принял от Щукина бумаги, полистал их. — С Сургучевым я уже восьмой год дело имею, соли куль съел с ним, пока мы тут на лапотной Азанщине индустрию воздвигали. Честно скажу, не хотелось бы мне... обострять с ним отношения. И если встанет вопрос: или Земсков, или... одним словом, надо Сургучеву потрафить. Знаю, туговат мужик, упрям, но научился я... углы его обходить, склонять на свою сторону. Это, брат, для нас, если хочешь знать, немалое завоевание, дело-то не с ангелами приходится иметь, а с обыкновенными людьми, даже если они ходят в начальниках главка.

— Господи, и когда только мы от этого избавимся.

— Вот так, богу помолись и отправляйся завтра в командировку, Афанасий Васильевич. Если сможешь, Земскова от беды огради, но не вздумай упрекать, совестить Сургучева.

— А вот и попробую! Я инженер, я вижу, как наш брат мучается, когда...

— Ты секретарь обкома, а не просто инженер, ты сейчас больше политик, дипломат, ты хитрюга, если того требуют жизненно важные обстоятельства. — В уголках губ Иллариона Степановича, будто оттачивая острие, то возникала, то исчезала тоненькая усмешка. — Только не агитируй меня за советскую власть. Сам знаю, что инженер в твоей душе не должен входить в противоречие с секретарем обкома. Но поверь мне, Сургучев держится еще очень крепко, у него, если хочешь знать, немалые в прошлом заслуги, имя его когда-то не напрасно гремело. Одним словом, настаиваю сохранить самые хорошие отношения с Сургучевым. Я слишком много сил в него вложил, слишком долго его обрабатывал.

— Не знаю, не знаю, смогу ли выполнить ваши инструкции.

Буянов кинул проницательный взгляд на Соколова: не злорадствует ли?

— Ну что ж, — сказал он, крепко зажимая голову в беспощадные тиски своих ладоней, — тогда в Москву поеду я. Жаль, очень жаль, что ты, Афанасий Васильевич, не смог понять меня правильно. И вообще, скрипит наша телега обкомовская, смазки требует. Хорошей смазки. Кажется, тут больше всего понимает меня Бугров. Кстати, Анатолий Петрович, чем ты его так напугал? Приходит ко мне, разводит руками и призывает: спасайте положение, Илларион Степанович, дело в том, понимаете ли, что секретарь по пропаганде вздумал проводить совещание мастеров заводов совсем без речей!

— То есть как без речей? — несколько озадаченно спросил Щукин.

— Без написанных речей, — довольно небрежно уточнил Соколов: дескать, не вздумайте только мою затею поднимать на смех. — Без шпаргалок. Просто дать возможность каждому выступающему быть самим собой...

— Без текстов, значит. Так сказать, психологический опыт. — Щукин неопределенно взмахнул рукой. — А не занесет нас в кювет? С мастерами на заводах положение трудное, накопилось всякого разного больше чем достаточно.

— Наш идеолог все еще развеселый, озорной комсомолец, — по-отечески