Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Кого? – быстро спросила Гульшагида.

– Ладно уж притворяться… Знаю – ещё вчера приехал.

– О ком ты говоришь? – встревожилась Гульшагида. А в голове мелькнула несбыточная мысль: «Неужели – Мансур? Не может быть!»

– Спозаранок прохаживался перед нашими окнами, – продолжала Сахипджамал. – Неужто не приметила?..

Гульшагида вскочила, бросилась к окну. Но на улице – никого, бродила только соседская однорогая коза, подбирая клочки сена.

– Гайса приехал, милая! – наконец открыла секрет Сахипджамал. – Неужто не знаешь?

Гайса – бывший муж Гульшагиды. Едва Гульшагида услышала это имя, радость и оживление, игравшие на её лице, мигом потухли, словно свеча при порыве ветра. Её будто подменили – сразу нахмурилась, стала суровой. Ко всем заботам не хватало ещё, чтобы Гайса заявился!

Гульшагида обычно не спорила с Сахипджамал, когда та уверяла, что Гайса очень раскаивается, что разошёлся с Гульшагидой, хочет вернуться к ней и готов во всём слушаться её. Она никогда не порицала Гайсу, не жаловалась на него, и в то же время не было заметно, чтобы заглядывалась на других. Сахипджамал сделала вывод, что Гульшагида ждёт возвращения бывшего мужа, – добрая женщина хотела помочь им примириться.

Но сегодня Гульшагида рассердилась на излишнюю заботливость тётушки Сахипджамал, встала из-за стола, даже не допив стакан чая. Она начала торопливо одеваться.

– Что так рано уходишь? – удивилась Сахипджамал.

– Вчера вечером у Мутагара сильно поднялась температура. Хочется поскорей узнать, как он чувствует себя, – нашла отговорку Гульшагида.

– Есть о чём беспокоиться! Мутагар всю жизнь жалуется на всякие болезни. Не бойся, скрипучее дерево не скоро падает.

Гульшагида метнула быстрый взгляд в окно. Слава богу, на улице никого не видно.

– Ну, я пошла, Сахипджамал.

– Счастливо тебе. Смотри, не задерживайся на работе. Я нынче баню топлю. Чтоб не остудить. После нас пойдёт моя ахирят[34]. Она обещала прислать своего Габделькаюма натаскать ещё воды.

В больницу вели два пути – по центральной улице села или в обход, вдоль гумен. Боясь повстречать Гайсу, Гульшагида повернула к гумнам. Эта дорожка хороша не только летом, но и зимой, в тёплую, безветренную погоду. Слева раскинулась замёрзшая Акъяр, а за рекой – простор белых полей, кое-где выглядывают из-под снега вершины кустарника; справа тянутся длинные, побелённые известью помещения животноводческой фермы. В отдалении стучит трактор, – должно быть, тянет воз сена. Когда трактор стихает, с фермы доносится песня девушек.

Снег вокруг искрится под солнцем; воздух такой чистый, лёгкий, что не надышишься. Но больше всего восхищает Гульшагиду бескрайняя ширь и яркая белизна сугробов. Кажется, и на сердце становится просторней, чище. И всё же в глубине души шевелится беспокойство: «Зачем приехал Гайса? Что ему надо?»

Дверь больницы была ещё заперта изнутри. Лишь после долгого стука санитарка – она же сторожиха – тётушка Бибисара открыла её.

– Безмужняя женщина никогда покоя не знает, – ворчала она. – Ляжет ли, встанет ли – перина всегда холодная. Счастливые жёны в эту пору ещё спят, свернувшись, как белые зайчики, под боком у мужей. А уж эти непристроенные…

– Хватит, тётушка Бибисара, а то рассержусь, – предупредила Гульшагида, направляясь в свой кабинет.

– Слушайте, люди добрые, она ещё сердится на свою Бибисару. Коли злость нашла, возьми да откуси себе нос…

– Почему печи не истопила? – спрашивает Гульшагида.

– А зачем их топить, коль на дворе капель? В прежние-то времена я и в рождественские морозы через день топила. А теперь по два раза в сутки жаришь – и всё мало. Раньше-то люди и умирать не шли в больницу, а сейчас и выздоровевших не прогонишь домой…

Всё же маленькая железная печка в кабинете врача жарко горит. Эта тетушка Бибисара хоть и ворчит каждый день, но душу готова отдать за больницу. Бибисара – рябая, рослая, сильная женщина. Даже тучных больных она берёт в охапку и, не охнув, укладывает на койку. В молодости она вышла было замуж, но муж, прожив с ней без году неделю, уехал на заработки куда-то в чужие края, да так и не вернулся. Одни говорили, что его придавило глыбой в шахте, другие смеялись: жив Миршаих, да не возвращается в Акъяр из страха перед Бибисарой. А за кем правда, неизвестно. Сама тётушка Бибисара не забывает о своём Миршаихе. До сего времени она, как за родной, ухаживает за слепой матерью своего мужа-беглеца. Иной раз острые на язык мужики балагурят:

– Тётушка Бибисара, даже старый закон разрешает женщине выйти замуж за другого, если она сорок лет ждала напрасно. Может, сыграете свадьбу с кучером Аглетдином? И он одинок, и ты одинёшенька, словно утренняя звезда.

Бибисара хоть и обижалась на эти шутки, но всё же с детской наивностью спрашивала:

– А что я буду делать, если мой Миршаих вдруг возьмёт да вернётся невесть откуда?

Тут даже самые находчивые мужики ничего не могли ответить.

Пока Гульшагида, сняв пальто, надевала халат, тётушка Бибисара закрывала вьюшки протопившейся печки.

– Мутагар-абы не очень беспокойно провёл ночь? – спросила Гульшагида.

– Какое там не очень! Все ночь просидела возле этого горемыки, – озабоченно рассказывала Бибисара. – Правая нога у него почему-то ужасно мёрзнет. Еле согрела грелками. Он жалуется: «Доктора, слышь, ничего не знают – лечат мне голову, а смерть по ногам к сердцу подбирается…» Скажи-ка, милая Гульшагида, по всей правде: смерть в человека с ног входит или с головы?

– Не задавай пустых вопросов, тётушка Бибисара.

– Должно быть, не можешь ответить, потому и сердишься. Об этом, наверно, только самые учёные профессора знают.

Гульшагида обошла палаты, здороваясь с больными. Затем направилась на кухню, сняла пробу. Поблагодарила повара за вкусно приготовленную пищу.

Во дворе залаяла собака. Гульшагида глянула в окно и невольно вздрогнула, увидев Гайсу. Краснощёкий, в бобриковом полупальто, в пыжиковой шапке, на ногах белые фетровые сапоги, – он только что показался во дворе.

Навстречу ему вышел конюх – он же кучер – дед Аглетдин с реденькой, серповидной, словно только что народившийся месяц, бородкой. На голове круглая татарская шапка, шея обмотана тёплым шерстяным шарфом, поверх белого фартука – красный кушак. Он отогнал собаку, протянул обе руки Гайсе. Они дружески поздоровались, о чём-то потолковали, затем Гайса слегка кивнул головой старику, одновременно вскинул руку в перчатке – «Пока!» – и шагнул на крыльцо.

Было время, Гайса, переняв привычку у старшего агронома района, если прощался с кем-либо, прикладывал правую руку к груди и при этом кланялся. Несколько позже он стал подражать директору райпищеторга, – приветствуя знакомых, тряс обеими ладонями. После того как Гайсу назначили старшим