Дом ярости - Эвелио Росеро

— Как и все в этом доме, — обронил Клещ и поднес к носу свою ладонь: это он прикончил живых в гараже, это для него Амалия Пиньерос стала трофеем.

Все журнальные столики в гостиной были уставлены бутылками, так что мужчины в шляпах не заставили себя упрашивать. Друг на друга они не смотрели, в развешанные по стенам зеркала не заглядывали — изумленными королями рассаживались они по мягким креслам, бросая безжалостные взгляды поверх носков своих грязных, марающих ковры сапог. И взялись за выпивку, прищелкивая языками; а кто-то бился об заклад, из золота ли то распятие, что висит в углу, кто-то мочился в большую кадку с лилиями, что у входа в гостиную; другие глазели по сторонам и скучали — им хотелось покончить уже с этим делом раз и навсегда и убраться отсюда восвояси; те же, кто пялился на Христа, тянули к нему шеи и жадные лица, и никто не решался тронуть распятие хотя бы пальцем; да это ж самая натуральная жестянка, только крашеная, сказал кто-то и пошел пить со всеми остальными, а последний снял распятие со стены и повесил его себе на пояс на манер меча. В ожидании команданте бокалы поднимались снова и снова, и вот тут-то из сундука послышались мольбы о помощи, зазвучали мягкие удары и царапанье скребущих по дереву ногтей, а также далекий, навсегда угасший голос: «Выпустите меня отсюда!»

— Слух меня никогда еще не подводил, — заявил Мордоручка, будто ему вдруг пришла охота похвастаться. И он пошел по следу, будто ловя его в воздухе, ходил кругами то в одну сторону, то в другую, пока наконец не добрался до сундука в самом дальнем углу; он приложил к его крышке ухо деревенского музыканта и, замерев на пару секунд, стал прислушиваться к тому, чего никто не слышал. С первого же взгляда он догадался, где расположен замок, вынул свой револьвер и стал стрелять, выпустив несколько пуль сверху вниз и таким образом взломав замок. Выстрелы совпали с отдаленным взрывом куруллао[32]: единодушный крик гуляк в саду оказался такой силы, что заглушил пальбу. Мордоручка откинул крышку сундука, оттуда послышалось, как кто-то жадно хватает ртом воздух. Несколько секунд царило молчание. Онемев от удивления, Мордоручка отступил на пару шагов, чтобы все смогли разделить с ним это поразительное зрелище: Родольфо Кортес с неимоверным усилием вытягивал затекшие руки, пробовал пошевелить ногами и, сантиметр за сантиметром, вырастал из сундука, глядя до смерти перепуганными глазами. Его появление было встречено дружным взрывом хохота. Присутствующие осушили свои бокалы, словно им только что показали удачный цирковой номер, достойный того, чтобы за него выпить. К этому времени узник сундука смог распрямиться, однако вылезти наружу ему пока не удалось: нога, которую он пытался поднять, его еще не слушалась, но судорожное глотание воздуха привело его в чувство, он обрел самого себя и обо всем вспомнил, однако представшие его взгляду лица заставили его заколебаться: очнулся ли он на этом свете или на том, на матери-земле или же в преисподней, кто вызволил его из заточения — существа из плоти и крови или же страждущие души — и вообще жив он или мертв? По крайней мере, он не увидел Ике Сантакруса, своего палача. Собрав оставшиеся силы, он, как хорошо воспитанный мальчик, спросил:

— Вы — гости?

Ответом ему послужил очередной взрыв хохота.

Родольфито приободрился:

— Вы же гости магистрата? А я — будущий супруг Франции Сантакрус, меня зовут Родольфо Кортес Мейя, и я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы открыли этот сундук. Видите ли, это была такая игра, я продул, и мне пришлось забраться в сундук — в виде штрафа.

— Вылезай, в конце-то концов.

Это прозвучал голос Красотки — резкий, колючий, ни на что не похожий и насмешливый, голос единственной живой женщины. И этот голос пленил мужчин в нахлобученных на лоб шляпах, впервые встретивших ее этой ночью, что, в свою очередь, пленило Красотку, нимало не поколебленную произведенной ею всеобщей экзальтацией.

— Вылезай оттуда, придурок.

И тут Родольфито и вправду смог выбраться, будто приподнятый силой этого голоса.

Но он остался там же, присев на краешек сундука лицом к Красотке, и раскинул руки, вцепившись пальцами в его переднюю стенку. Колени его дрожали. Красотка сделала шаг вперед и вплотную приблизилась к нему, детским своим личиком почти прижалась к лицу Родольфито — она вроде не старше Уриэлы, подумал тогда магистрат, — девочка, приходящая в ступор от самой себя и поэтому готовая на все.

— Давай, вылезай, скотина.

Мужчины вернулись к выпивке. Они выслушали ее слова с энтузиазмом.

— Лучше б ты остался сидеть, где сидел, под замком.

8

Красотка погладила его холодной рукой по щеке, как будто желая подбодрить. У Родольфито отвисла челюсть. В подрагивающей тишине раздался женский голос:

— Я и есть твой штраф, твое наказание, любовь моя. Без тени сомнения.

Слова ее вызвали столь неимоверный раскат хохота, каким не мог бы похвастаться и сам команданте с его казарменными шутками. Стены гостиной сотрясались от этого грохота, смех был не радостным, а траурным, но все же он прекрасно сочетался с доносившимся из сада праздничным гулом.

Красотка блистала. Секунду назад она еще не знала, кто этот человек, но в следующую секунду уже не помнила, кто она сама. Это послужило ей самооправданием.

Она обхватила его за шею, почти прижавшись, и потянула вверх; ей показалось совершенно невероятным, что мужчина весит так мало, но еще более невероятным в ее глазах было то, что он насмерть перепугался и даже волоса ее не тронул. Затем она позволила ему соскользнуть, почти упав в ее объятия, и лизнула его в нос — прямо в ноздри, словно вознамерившись попробовать на вкус его сопли, — и снова оглянулась на публику: взгляд дерзкий, с вызовом — ну кто из вас сравнится со мной? Потом Красотка достала из лифчика что-то вроде медной проволоки сантиметров пятнадцать длиной с крючком на конце, острым таким крючочком, блеснувшим в свете огромных пальмоподобных люстр с россыпью лампочек. Родольфито, почти начисто лишившись чувств, обмяк в ее руках: его легендарная трусость отсекала для него всякую попытку спасения, с порога парализовав его силы. Он безвольно положил руки Красотке на предплечья, словно хотел ее приласкать или же побудить скорее приступить к жертвоприношению; «вот еще — жертвоприношение», — фыркнула Красотка, опустила тело обмякшего Родольфито на свое колено, нагнулась