И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

– А что, Аня, у вас на фельдшерском пункте много лекарств, не знаешь?

– Знамо дело, много, – повела она круглым плечом. – Аккурат перед самой войной, дней десять тому, фелшар при мне из грузовика ящики доставал – новые из района прислали. Да что там есть, чего у тебя нету?

– Сульфидин112, – вздохнул Герман. – Новое лекарство, инфекцию лечит. Только год, как появилось. Мне о нем доктор из Острова рассказывал: у них, представляешь, родильница от сепсиса совсем уж почти умерла – а стали ее сульфидином лечить – и поправилась. Волшебный эликсир, а не лекарство, говорят. Но дать мне его он не дал – подотчетное. А вот на пункт к вам могли прислать коробку-другую… Может, попросишь у фельдшера… Или хоть стрептоциду… красного, а лучше – белого…

– Не даст, – отрезала Анна. – Он злой, как собака. С ним говори, не говори – толку не будет, разве что стырить по-тихому. Да только ведь поймают – так десяточку и огребешь.

Люся вскочила:

– Анна, я с вами иду! Ведите меня в ваше Веретенниково! Пусть только попробует не дать! – она потрясла у лица автоматом: – Вот, чего понюхает! Суль-фи-дин? Запомню! А красным стрептоцидом мне мама горло лечила.

Герман загородил ей дорогу:

– Это безумие! Не пущу тебя никуда! Лекарств там, может, и нет, а идти туда и обратно смертельно опасно! Неоправдан такой риск, пойми… Умирает Лиля. Не спасти уже…

Она подняла к глазам отшельника два своих тонких пальчика, большой и указательный, почти сведенные в колечко – с малюсеньким разрывом:

– Даже если есть вот такой шанс спасти ее… Вот такусенький… Я никогда не прощу себе, если его не использую. Никогда, слышите?

Герман осторожно провел ладонью по ее голове – как, действительно, мог бы по внучкиной:

– Что ж вы такие герои-то, а? Такие воины… А ведь девочки еще… Смешные, стриженые… В шароварах… Ну, вот куда ты летишь? Убьют ведь… Как Зину, как Лилю…

Она тряхнула головой, отстраняясь:

– Лиля – жива, – четко произнесла девушка. – И, пока она жива, я буду за нее бороться. Мне… мне Зины хватит… По тому, как она лежала… По тому, что говорила… Я знаю, как она умерла… Точно знаю. Когда все патроны кончились и последняя обойма подходила к концу, – а там всего-то пять патронов… Наверно – и скорей всего – Зина была уже ранена, и серьезно, потому и не смогла уйти… Тогда она, стреляя, поднялась во весь рост – чтобы умереть в бою, а не попасть в плен… И тут они ее из автоматов… – Люся простонала, сжав виски, словно видела все воочию. – Не знаю, только о чем она думала, о ком… Родителей нет у нее, умерли, одна живет… жила… А может, вспомнила их, маму звала, как Лиля… Страшно же… Я бы звала. Пойду я, доктор. Пустите, Анна ждет…

Та действительно уже несколько раз просовывала голову из сеней в горницу, призывая их «договариваться» поскорей. Герман посторонился, вышел за девушкой на поляну: от пионерского кострища осталось только черное пятно с двумя торчащими по бокам рогатинами, озеро матово золотилось. Он вытянул руку, соединил большой и безымянный пальцы, благословляя две прямые и гордые женские спины – широкую крестьянскую и узкую девичью, быстро удалявшиеся среди розовых стволов.

Когда вернулся в горницу – было тихо, Лиля уже не бредила – и мелькнула у него шальная мысль, что если сейчас отдернет занавеску и найдет девушку мертвой, то успеет еще догнать и вернуть Люсю, удержать ее от опасного и уже бесполезного похода. Но Лиля не только была жива, но и открыла глаза, тяжело обводя взглядом незнакомое помещение – закопченные бревна стен, выцветшую ситцевую занавеску, тусклые оклады икон в красном углу… На миг в нем вспыхнула страстная, почти молитвенная надежда: вдруг сильный молодой организм еще поборется с мощной бактериальной атакой, бросит в бой все резервы – а там и Люся подоспеет с чудо-лекарством! Но подошел ближе, увидел истаявшее, стеариновое лицо, облепленное мокрыми светлыми волосами, услышал частое и короткое, как у пса на жаре, дыхание, осторожно прикоснулся к девичьему запястью, нащупал там живое, прерывисто трепещущее… И понял, что смерть подступила вплотную, остаются минуты до короткой агонии. Это он тоже хорошо знал и помнил: еще молодым врачом часто удивлялся, когда безнадежные перед самым уходом на малое время как бы пробуждались от предсмертного забытья и успевали проститься с близкими или даже приобщиться Святых Тайн. Почитал это за последнюю милость Божью к человекам и не сомневался в том, что прав.

– Я врач, прооперировал тебя… Ты была ранена, до больницы далеко, поэтому лежишь в моем доме… – предупредил он возможные Лилины вопросы. – У тебя болит где-нибудь? Чего-нибудь хочешь?

Девушка слабо повела головой из стороны в сторону. Плохо. Если при таком ранении да после такой операции не болит, – значит, совсем худо. Он улыбнулся, мимолетно вспомнив, что улыбку когда-то имел самую обворожительную, дамам нравилась – во всяком случае, Лилю не должна была испугать:

– Ты лежи, отдыхай. Операция тебе сделана серьезная. Шевелиться нельзя…

Нагнулся, проверил склянку под дренажной трубкой – опять полна мутной сукровицы – вылил в десятый раз.

– Я умру?.. – вдруг вполне осмысленно прошептала Лиля, облизнув сухим языком сухие же, сероватой пленкой подернутые губы.

Герман поднес ей воды на ложке, осторожно приподнял голову, подсунув ладонь под затылок:

– Проглоти… Я не знаю. Положение серьезное. Но Люся ушла за лекарством, оно очень хорошее, так что духом не падай… – доктор Богданов всю свою жизнь ратовал за то, чтобы больной знал правду о своем состоянии. – Ты молодая и крепкая. Организм может справиться.

– А Зина… она тоже… ушла? – одними губами спросила умирающая.

Герман кивнул.

– А мама… ей сказали?.. – пытала девушка.

Он покачал