И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

канюля есть у меня… Потерпишь? Но ты должна знать – вену твою… правую локтевую… пересечь придется и перевязать… Лишишься ты ее, в общем107… Это больновато. И, скорей всего… бесполезно: рана у Лили тяжелая, с ней даже в больнице трудно справиться, а уж здесь… Но…

Зина уже подтаскивала лавку:

– Не тратьте слов, товарищ доктор. Что бы ни было – надо сделать все, что можно, – она резво улеглась, закатала рукав, но вдруг дрогнула, как маленькая: – Только побыстрей, хорошо?.. – и закрыла глаза, веки затрепетали…

Хлороформа не было у Германа уже давно – в Островской больнице он теперь находился на строгом учете, и просто так унести пузырек не получилось. Зато дал ему Димка чуть не целый ящик прокаина для местного обезболивания, благодаря чему все поверхностные операции, которые довелось отшельнику сделать за последние пару лет, не принесли пациентам боли – он даже зубы колхозникам научился лихо выдергивать. После переливания Лиля обрела чуть более человеческий цвет лица, но все еще лежала в забытьи – и Герман решился на инфильтрационную анестезию по Вишневскому – методом ползучего инфильтрата108, применению которой обучился, дивясь прогрессу, когда ассистировал Волкову на ночных операциях. Впрочем, выбора не было. Добавил на всякий случай еще и внутрибрюшную – по Брауну… Весь сосредоточившись на операции, про Иисусову молитву позабыл вовсе:

– Лопатку дай… Да не ту – Буяльского… для оттеснения… Зажим… Еще… Да кровоостанавливающий же! Который – клемма… Вон они, сбоку у тебя… Зеркало… Побольше… Так. Подъемник, крючок. Острый… Иглы кишечные – другие, не эти! Круглые!! Дура! А говорила – знаешь… Мочевой пузырь цел… Удивительно, но хоть одна радость… Теперь скальпель – но только с ограничителем… Турникет!!! Турникет – льет же!!!

С него и самого лило нешуточно – стоял весь мокрый и липкий, счет времени потерял… Жива – не жива… Давление мерить все равно нечем. Умрет. Сейчас или позже…

– Теперь кетгут, аккуратно… Иглодержатель… Тьфу-ты, упустил… Пинцет! Господи, почему ты человека только с двумя руками сотворил?! Мне третья нужна! И четвертая! Так, спокойно, шьем… Еще кетгут…

И тут он ее услышал. Медленно и размеренно, где-то внутри головы, но не там, где обычно бегают мысли, она отрешенно звучала как бы сама по себе – но и неразрывно с ним, со всем его внутренним устройством, связанная: «Господи… Иисусе… Христе… Сыне… Божий… помилуй… мя… грешного… Господи… Иисусе…». Рука на мгновенье дрогнула – главное, не обольщаться, не возгордиться – стяжал, дескать… Видали мы таких стяжателей…

– Дренаж. Тампоны вынимаем… Ушиваем… Жива? Хорошо… Другую иглу…

Когда выбрался наружу, в темно-голубую, тревожно бухавшую со всех сторон ночь, – соображал плохо, верней, не соображал совсем. Трясло с головы до пят, ноги подкашивались – так и осел на порог, тупо глядя на пылавший посреди поляны костер, вокруг которого жались друг к дружке сонные пионеры… Вторая девушка, подбежав, жарко говорила что-то – страшное усилие потребовалось, чтобы понять:

– …а палатки мы давно уже бросили… дети на голой земле засыпают… простынут… Лиля… будет жить?..

Он медленно повел головой, стал с трудом выдавливать слово за словом:

– Нет. Еще жива, но… Рана страшная. В животе месиво. Две пули. Крупного калибра. Я прооперировал. Но не поможет. И инфекция. Нет против нее… средств. Иди, помоги. Зине прибраться… Лиля за занавеской. Детей на пол… И сами. С рассветом пойдем. Киевский тракт близко. Пять верст. Напрямки.

А заря уже тут была, на подходе: коротка летняя ночь на Псковщине, легка, прозрачна. Заря с зарей, как в Ленинграде, не сходятся, но недалеко друг от друга отстоят. Как первые птицы голос подадут – и часов не надо: половина пятого; словно оркестровая яма в антракте, недолго свои музыкальные горлышки настраивают – вот-вот грянут… А уж как первые лучи из-за макушек стрельнут – тут тебе и хор, и оркестр – Мариинки не надо.

Да, Мариинка… Мех вокруг нежного лица, соленые губы у края его рта… Маленький москательщик, глупо и жутко погибший… Последняя, так страшно отмеченная встреча. Когда-то казалось, что незабываемая. А уж сколько лет не вспоминал.

* * *

Утром в окно постучали – а окно-то было у отца Германа непростое, даром что единственное: еще с прошлого века сохранилась в нем толстая полупрозрачная слюда, которой ничего не делалось, – но и увидеть сквозь нее, кто пришел, не получалось: словно вечная изморозь лежала на крошечном оконце. Правда, по деликатности стука понятно было, что не враги. Пока. Это стучала самая преданная «прихожанка» его – колхозница Анна, мать чудесно прооперированного Леньки и хорошеньких трехлетних близняшек Верочки и Наденьки, явившихся на свет одновременно со вторым рождением их старшего брата под скальпелем доктора Богданова. Он открыл ей дверь, впустил в сени – женщина вся трепетала от волнения:

– Немцы идут… Вот-вот у нас будут… Взрослых парней всех в армию угнали – еще двадцать четвертого… Сельсовет разбежался, оба председателя109 с замами барахло свое на полуторку погрузили – и ходу… А коммуняки еще раньше сдернулись… В деревне бабы одни с дитями да старики… Говорят – немец придет, колхоз отменит – и заживем как раньше. Вроде, и хорошо – а все боязно: вдруг ихний порядок не слаще будет. Или уж хуже некуда?..

– Есть, Анна, – Герман распахнул перед ней дверь в единственную горницу, и «прихожанка» ахнула при виде вповалку спящих на полу и даже под столом пионеров и вожатых. – Вот в этих детей немецкие танки вчера стреляли из пулеметов. За занавеской на лавке девушка – я у нее две пули из живота вечером вынул, умирает. Сама суди – хуже это, чем колхоз, или нет. Хотя пришла ты вовремя…

Анна ахнула и чуть слышно запричитала – но отшельник твердо взял ее за локоть:

– Замолчи и слушай. Мне помощь твоя нужна. Я сейчас всех подниму и покормлю – иди козу подои по-быстрому, и что там в корзинке-то у тебя, давай – а потом поведу к Киевскому тракту. Их надо срочно в Ленинград отправлять, к родителям, –