И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

сторон выцветший подрясник, с темным крестом на груди, стоял белый как лунь длинноволосый священник. Заметив детей и вожатых, из последних сил втянувших на поляну носилки, он изумленно подался вперед.

4. Битва

– И вы уверены – они видели, что перед ними дети? – потрясенный сбивчивым рассказом Зины и Люси, Герман спросил о самом главном для него сегодня.

– Да конечно! – остро и горячо защебетали девушки. – В чистом поле среди низких еще колосьев… Белые панамки и красные галстуки! Маленькие все! Да и нас троих вряд ли можно было принять за бойцов!..

Отец Герман выпрямился, прикрыл глаза: «Благодарю Тебя, Господи, за то, что сомнения мои разрешил…» – но медлить было нельзя. Сейчас он снова был мужчина, старший и – врач:

– Кладем ее на лавку. Осторожно. Нужно немедленно осмотреть рану.

– Где тут ближайшая больница? Ее бы срочно к врачу… – умоляюще прошептала Люся.

– Больницы здесь нет, есть только фельдшерский пункт в Веретенниково, а в Острове того и гляди будут немцы, да и не довезти туда вашу подругу. Но я, представьте, хирург. Двадцать пять лет оперировал, пока священником не стал… Здесь тоже пришлось… один раз, – быстро объяснил Герман.

И вдруг Зина вскинула голову, прищурилась и глянула – пристально, но не враждебно:

– Вы… ссыльный?

Он улыбнулся:

– Ссыльный-доброволец. Сам себя сослал. Долго рассказывать.

– Я окончила курсы санитаров! Если надо, буду… – Зина, помявшись, решилась: – Ассистировать вам. Я знаю названия многих… почти всех инструментов.

Он кивнул и стал быстро распоряжаться:

– Затопи плиту, нагрей утюг; вон там инструменты в саквояже – кинь в кастрюлю и стерилизуй, сколько получится… Вытри стол, за занавеской на полке возьми чистые простыни, обе прогладь, одну постели, другую приготовь, чтоб покрыть… Закрепи свечи тут и тут… Подтащи тот ящик, накрой чем-нибудь, все, что найдешь в том шкафчике, – пузырьки, вату, пакеты с нитками – разложи аккуратно… – он обернулся к Люсе: – Теперь ты. Займешься детьми. Посмотри сама посуду, утварь, что из еды можно найти… Жаль, на огороде еще ничего нет… Ведро в сенях возьми, подоите козу, выпейте молока сначала. Потом приготовь на костре крупу, картошка еще осталась – поешьте, и… отведи их туда, к озеру, что ли… Чтоб не слышали, если вдруг… – Герман содрогнулся, – …если она закричит.

Он пока еще не отпускал последнюю надежду – простую надежду, что пуля прошла как-нибудь удачно, вбок, не зацепила кишечник, кости – и можно будет просто прокалить хорошенько щипцы – да и… выдернуть… Осторожно завернул окровавленную футболку на животе раненой девушки, посмотрел ей в лицо: глаза плотно закрыты, черты заострились, страшная печать тьмы легла на весь облик. И примитивная аппендэктомия, делая которую три года назад, он сам чуть у стола со страху не помер, показалась ему детской игрой, студенческим баловством… Девушка даже не простонала ни разу, когда он бережно орудовал зондом, – значит, глубокий обморок.

– Зина, найди там срочно камфару, набери шприц – пять кубиков. Да, пять! – и отметая возможные возражения: – Ничего, что нестерильный! Тут уж не о том речь.

«Нижняя правая часть живота… Пуля здоровенная, и не одна – ну, да, пулемет… Из танкового пулемета в девчонку – сволочь… Полный живот крови, но, вроде, остановилась сама… Кишки, конечно, пробиты… Всё вывалилось в брюшину – а это верный перитонит… Промою, конечно, но… Подвздошная кость и, похоже, крестцовая, затронуты… На что это все похоже, Господи… Я ведь знаю это, читал… Где… – Герман чуть с размаху не хлопнул себя ладонью по лбу – остановился, сохранил руку чистой. – Пушкин Александр Сергеевич… Почти его рана… Плохи дела…».

Он закрыл глаза, выпрямился, изо всех сил пытаясь сосредоточиться, вспомнить. Буквально недавно – да минувшей весной – этот милый Рюрикович в больнице, в Острове, убежденно доказывал, что сейчас Пушкина вполне можно было бы спасти, – и даже вдохновенно рисовал – руками в воздухе! – план операции, как он ее видел… Что же он тогда… Впрочем, и без него можно догадаться… Димка Волков, Димка… Тебя бы сюда сейчас… Нет – к тебе бы… Вскрыть брюшную полость нижним серединным разрезом… Эвакуировать выпот и кровь… Это не эвакуировать – это выгребать придется… Резецировать участки тонкого кишечника… А их там, может, десять… Восстановить непрерывность кишечной трубки… Ага, если от нее что-то осталось, а не одни лохмотья… Широко рассечь раневой канал, остановить кровотечение из поврежденных сосудов – еще пойди, найди их… Удалить пулю и осколки подвздошной и крестцовой костей – конечно, и окажется, что кроме осколков ничего и нет… Санировать и дренировать брюшную полость и малый таз… Ну, до этого-то моя пациентка вряд ли доживет: умрет от болевого шока и падения давления… Значит, еще и гемотрансфузию105 надо делать… А какая группа у нее – поди узнай… Нет, это безнадежно все… Безнадежно.

– Зина, ты случайно не знаешь, какая у Лили группа крови?

Она быстро обернулась от стола:

– Случайно знаю. Мы, в Ленинграде еще, вместе на медосмотре были и справки потом получали – помню, посмеялись, что группа у нас одинаковая – вторая…

«Господи, вот это удача!»

– …и резус положительный.

– Какой резус? – оторопел Герман.

– А вы и не знали? – с нескрываемым торжеством выпрямилась Зина, наивно гордясь случаем научить чему-то аж взрослого доктора; конечно, одичал он тут в лесу. – Его только в прошлом году открыли, в честь подопытной макаки106 назвали. Бывает отрицательный и положительный. Переливать можно только одинаковый, как у нас с Лилей. А что это такое – я не очень поняла…

– Умница! Ты главное поняла! – воспрянул Герман. – Пол-литра своей ты дать подруге, конечно, не откажешься? Тогда бросай все, тащи сюда другую лавку и ложись рядом… Сделаю прямое переливание,