И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

предполагал и потому не удивился, увидев на двухэтажном здании сельсовета новый флаг – тоже красный, но с белым кругом и свастикой, и даже низкий красивый автомобиль у входа – не тот ли самый… Проехал грузовик с немецкими солдатами – никто даже голову в его сторону не повернул: бредет себе по дороге какой-то седой старикашка – и пусть бредет. Смеялись они там, как мальчишки, совсем не злобно, неслась пронзительная незнакомая мелодия – какой-то весельчак играл на губной гармонике… Нет, не потому словно запекшейся коркой покрылось сердце. Не потому.

Привычным движением Герман опустил руку за Аннину калитку, повернул расхлябанную щеколду, нагнул голову, проходя под мокрым бельем, мельком поздоровался с неприветливым, сразу же отвернувшимся от активно недолюбливаемого «Герки-дурачка» Семеном, мужем Анны, толкнул коричневую крашеную дверь – и сразу выскочил ему навстречу глазастый расхристанный Лёнька. Резко, как голодный галчонок, он с ходу выпалил:

– Повесили! Повесили ее, пионервожатую твою! Вчера еще! Только мамка меня к тебе не пустила, погодить велела!

И тут пришло странное, неуместное, немыслимое облегчение. Напряжение спало – волноваться было больше не о ком, а горе… Герман давно с ним познакомился – еще в Мариининской больнице для бедных. Вот где его много было – а теперь, наверное, и вовсе каждого коснется. Всех без исключения. Глухо спросил:

– Мать дома? – и, на кивок: – Зови.

Но Лёнька провел его в горницу – широкую, прибранную, с вышитыми рушниками и скатёрками, до яичной желтизны выскобленным полом и стерильно-белой печью, вовсе не похожую на обычную вонючую и закопченную крестьянскую избу: Анна была фанатичной хозяйкой, детей рожала крепких и ладных – повезло с ней нелюдиму-Семену, еще в двадцатых распропагандированному большевичкáми. Она обернулась на шум от стола, на который как раз экономно-бережным движением ставила свежеиспеченный каравай, – и ахнула, прижав к губам конец фартука.

– Я знаю, – мрачно сказал отшельник. – Рассказывай.

– Ах ты, гаденыш! – Анна замахнулась на отскочившего Лёньку полотенцем. – Так батюшке с бухты-барахты и вывалил! А если б он тут, в сенях, и окочурился от такого известия?! Старый ведь человек – а ты ему в лоб! Третья ведь уже она! – и запнулась, глянула вопросительно: – Третья?

Герман кивнул, подумав мимоходом, что его пятьдесят девять для русской деревни – мафусаилов век. А им сколько было, девчонкам его? Двадцать? Он рухнул на табурет, оперся локтями на стол, подпер лоб:

– На пункте фельдшерском поймали? Да? Говори уже, я ведь не железный, могу и не выдержать.

Анна села напротив, склонила голову, стала водить указательным пальцем по скатерти, медленно обходя большой вышитый цветок лепесток за лепестком:

– Да… Когда мы в деревню притопали, тут уж немцы были… До вечера у меня переждали – она аж рвалась вся – а чуть сумерки, вместе пошли… Глядим – на пункте все стекла выбиты – они туда ведь первым делом сунулись, за спиртом. И сидят в приемном вокруг стола – спирт хлещут и гогочут, сволочи… Мы за домом в кустах спрятались – ждем: может, уйдут. А они не уходят, зато другие подваливают… Им тоже наливают… Потом и петь стали… Ну, нам все видно из кустов-то… Тут Люська и говорит – в соседнюю, мол, комнату дверь прикрыта, они туда и не смотрят! А белый-то шкафчик с лекарствами, побитый весь, – вот он. Я, говорит, залезу быстренько, посмотрю: коробочки наверняка на полу валяются – они же за спиртом полезли, а про сульфидин, небось, и знать не знают – да и зачем он им. Я ей – пойдем от греха, какой тебе сульфидин, они ж, как стадо быков, растоптали там все… А Люська – ни в какую… Проверить, мол, надо, чтоб совесть чиста была… Я и моргнуть не успела, как она уж в окно юркнула – быстро так, чисто ящерица… – Анна замолчала, не поднимая глаз и все сильней давя пальцем на свою вышивку.

– Договаривай, – приказал Герман.

– Что договаривать… – женщина понизила голос почти до шепота. – Дальше все быстро случилось… Уж не знаю, нашла она пилюли твои, или что – только шумнула чем-то… На стекло, кажись, наступила… Или смахнула что-нибудь… Треск был, громкий… Ну, и солдатня, ясное дело, гурьбой в ту комнату – а Люська на них автомат свой как выставит и кричит: «Мама-а!»… Они и давай в нее палить, кто из чего… А я-то в кустах – прямо напротив… Жуть такая, что как в дерево превратилась, ни охнуть, ни шевельнуться… Потом они ее выволокли через дверь во двор… Это сбоку от меня – но тоже видно… Стали обшаривать – а у ней галстук в кармане… пионерский… Уж тут-то такой рев поднялся! Двое помчались куда-то, как оглашенные…

– Они надругались над ней? – вскинул голову Герман. – Говори все.

Анна перекрестилась:

– Бог миловал, она уж, видать, мертвая была – как кукла сломанная… Ироды и побрезговали: с покойницей-то – невелико удовольствие… Просто подхватили за руки-за ноги – и понесли… Я, как стихло, – домой огородами… Прибежала – себя не помнила. Семен самогоном отпаивал, да все равно полночи прокричала… – только теперь Анна подняла голову: – А наутро уж вся деревня знала, что поймали русскую диверсантку с оружием… Застрелили и вздернули на геодезической вышке – ну, знаешь, у водокачки там… Так и висит сейчас, прости, Господи. Снимать-то никто не решается…

– Я сниму. Прямо сейчас. Плевать на них, – он поднялся: – Не помогай, опасно. Сам справлюсь. Благослови вас всех Бог.

На сытном, пестром от разнотравья лугу, посреди которого и возвышалась проклятая вышка, как ни в чем не бывало, паслось пестрое колхозное стадо – и Герман припустил в обход, перетекавшими одна в другую осиновыми рощицами, – провалился в мокрую канаву, неопасно подвернул ногу – но толком и не заметил. Сквозь вечно дрожащую в память об иудином грехе листву он уже мог видеть вдалеке крошечную коричневую с белым фигурку под нижней площадкой, слегка покачивавшуюся на семи вольных полевых ветрах. И вдруг над вышкой плавно закружили