Прикоснись к моему сердцу - Ники Сью

– Я не хочу тебя видеть, – снова дергаю ручку, слезы градом бегут по щекам. Они соленые и горькие.

– Да твою мать! – повышает голос Кирилл и издает громкий протяжный вздох. Он не позволяет мне открыть дверцу. – Просто дай мне пару минут!

– Зачем?! – Я сжимаю кулаки, ощущая, как внутри меня умирает последний лучик света. Теперь там тьма. Сплошная и непроглядная. Там мрачные воспоминания. Там отец, который бьет меня по лицу. Там мать, которая равнодушно закрывает дверь, оставляя меня одну в страхе. Там девочка из нашего класса, которая обливает меня водой за то, что ее парень посмел посмотреть в мою сторону. Там Денис, оставляющий на моей щеке шрам. А теперь еще… и Кирилл, для которого я была лишь орудием мести.

– Да потому что!

– Я не хочу тебя видеть! Никогда! – срываюсь на истерический крик я, и плевать, что на нас смотрят прохожие. – Никогда! – уже тише прошу.

– Орлова, черт тебя возьми! Дай мне всего…

– Мне больно! Слышишь? Вот тут! – я показываю на сердце, с губ срывается всхлип. – Я так устала… мне так больно! Мне так невыносимо больно! А ты… просто убирайся к чертовой матери!

Глотая горькие слезы, я не дожидаюсь ответа. В этот раз Кирилл позволяет мне открыть дверь, я сажусь в машину и прошу водителя отвезти меня домой. Хотя в душе… мой дом только что сгорел.

Глава 67 – Агата

– У тебя паранойя, – заверяет меня Ленка по телефону. – Может, Матвей занят на тренировках.

– Это началось еще в тот вечер на ужине, – кладу ноутбук в сумку и рассеянно оглядываю комнату. С самого утра не могу найти себе места.

Прошло два дня с тех пор, как Матвей высадил меня около дома и уехал. Сначала я подумала, что у него какие-то важные дела, но я не видела Орлова на протяжении всего этого времени. Он не отвечает на звонки, отписывается краткими сообщениями, что занят, и не приходит на лекции.

После того, как я рассказала Матвею о своем прошлом, между нами больше не было недосказанности. Мы делились друг с другом всем. Ведь так проще переносить тяготы жизни. Ведь так делают люди, которые любят. Они открываются, доверяют и позволяют быть рядом. Но сейчас Матвей для меня стал закрытой книгой, и я отчаянно не понимаю, что пошло не так.

Поэтому я не выдержала и позвонила Наумовой, чтобы хоть кто-то сказал, что я не схожу с ума.

– Слушай, с таким отцом я бы тоже не особо радовалась жизни.

Это меня пугает больше всего. Что, если Орлов-старший поставил условия? Пригрозил, что лишит Матвея всего, загубит карьеру?

– А может, все намного проще и у него какие-то сборы. Это же футболисты. Они вечно к чему-то готовятся. Одинцова, сохраняй спокойствие и оптимизм.

– Знаешь, это не так-то просто, – тихо бормочу в телефон.

Сегодня у меня очередная лекция в группе Матвея. Я никогда не была ревнивой и не закатывала истерик, но если Орлов не объявится в аудитории, я поеду к нему домой и потребую ответ.

Меня не покидает какое-то дурное предчувствие.

– Значит, так: сегодня я оставляю детей на Русика, и мы с тобой устраиваем девичник.

– Эта идея заранее обречена на провал, – с губ слетает смешок.

– Мы будем пить «Маргариту», закусывать все это сыром и крекерами и смотреть самые отвратительно-романтичные фильмы с ванильным хеппи-эндом, – задорно произносит подруга, и я понимаю, что спорить бесполезно.

– Хорошо. С меня сыр и крекеры.

– Я бы никогда не доверила покупать тебе алкоголь, – фыркает она. – До вечера, Одинцова. И постарайся не впадать в панику. Твой футболист любит только тебя.

Ленка сбрасывает вызов, а я закрываю глаза и прислоняюсь головой к стене, пытаясь унять нервную дрожь. Мы так и не признались друг другу в чувствах, и теперь меня начинают одолевать сомнения. А вдруг Матвей просто наигрался? Что, если он посмотрел на ситуацию трезво? Разница в возрасте, разные жизненные приоритеты, его футбольная карьера находится на самом пике.

Господи, я сама себя свожу с ума. Нужно просто поговорить. Но для этого надо найти Орлова.

До самого университета меня не покидает все то же чувство одиночества, как и в тот вечер, но я цепляюсь за слова Наумовой как за спасательный круг, чтобы не утонуть в собственном страхе. Все будет хорошо, твержу мысленно себе, настраиваясь на лучшее.

Прихожу буквально перед звонком, большинство студентов уже на своих местах. Я останавливаюсь около стола, поднимаю голову и едва не падаю, заметив на предпоследнем ряду Матвея. Он понуро крутит в руках телефон, совершенно не обращая внимания на что-то рассказывающего Анисимова.

Наши взгляды встречаются неожиданно, словно порыв необузданного ветра. Всего на секунду я вижу в его голубых глазах огонь, который вспыхивает каждый раз, стоит нам оказаться рядом. В такие моменты он доли секунды смотрит на меня, прежде чем прошептать мое имя и накрыть мои губы своими. Прежде чем сделать меня своей. Но сегодня огонь страсти в его глазах сменяется лютым холодом, который заставляет мое сердце замереть.

Я не могу сосредоточиться на теме лекции, то и дело ошибаюсь. Студенты отпускают смешки, но сейчас мне настолько все равно, что я совершенно не обращаю внимания. Когда звенит звонок, я едва не вскакиваю со стула, чтобы попросить Орлова задержаться. Но он опережает меня и сам останавливается около моего стола, стоит последнему студенту выйти.

От волнения в горле пересыхает, поэтому я несколько раз откашливаюсь.

– Агата. – Ни тепла, ни трепета. В его голосе нет ничего.

Матвей тяжело вздыхает и смотрит на меня так, что мне кажется, я заранее знаю, что он собирается сказать.

Но я хочу это услышать.

Выхожу из-за стола и, сложив руки на груди, смотрю ему прямо в глаза.

– Не тяни, Матвей. Просто сорви этот пластырь, и все.

– Нам нужно расстаться, – три слова, от которых моя душа трещит по швам. – Мы слишком разные.

– И когда ты это понял? До того, как пообещал не разбивать мне сердце, или после предложения жить вместе? – С губ слетает ядовитая усмешка. К глазам подступают слезы, но я отчаянно пытаюсь их сдержать, чтобы не показать свою слабость.

Больше никогда.

– Ты же сама это понимала. Нам было хорошо вместе, но сколько мы протянем? – с такой легкостью задается вопросом он. А я не верю. Передо мной будто другой человек, не мой Матвей, а чужак. – Еще год?