Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Костя с изумлением изучает руку – вернулся Безымянный! И не высохший, который похитил старик, а самый обычный здоровый палец! Только он уже не Безымянный! У него сакральное Имя – Артур Муртян! Школы и интернаты, улицы и города, киностудии и стадионы – вся страна и Мироздание теперь имени Артура Муртяна, что отправился прямиком в гипарксис и воссел одесную Отца Небесного!

С болезненным для слуха шумом падает стул – задела халатом женщина. Странное дело, в комнате появился звук! Сапогов не понял, где и что умственно тыкнул. Оказывается, громкость была всегда, просто надо было её включить! Мог же изначально всё слушать, а не смотреть немое кино!

У плаксивого папаши исчезли усы. Сбрил, что ли? Без них лицо узнаваемо – всенародный ведущий!

Кириллов с болезненной нежностью трогает Костю за Безымянный:

– Я смогу иногда навещать тебя, приятель, чтобы повидать сынишку? – в глазах дрожат слёзы.

– Когда заблагорассудится, дяденька Кириллов! – радушно отвечает мальчишка. – Но только не в учебное время, у меня же школа, пятый класс!

– Конечно, конечно… – торопливо соглашается Кириллов, наклоняется и целует ставший таким родным палец. – Привет, малыш, надеюсь, тебе хорошо… Ему же не было больно?! – диктор взвинчен. – Маргарита, ответьте мне, умоляю!

Женщина в халате закуривает:

– Леонид Игоревич, вы сами всё видели! Он фактически сразу исчез! Никакой боли! Он улыбался, ваш Артур! Смеялся и сиял!

Лицо некрасивое, с тяжёлым подбородком, хрящеватым носом. Кожа в каких-то кирзовых рытвинах. Для эфира её пришлось бы основательно гримировать, пудрить. Зато глаза чудесные – два омута пустой доброты. Фигура высокая и нескладная. Крупные кисти с красивыми породистыми пальцами, обручального кольца нет. Мать-одиночка.

– Я говорил, что вы похожи на актрису Маргариту Терехову?

– Шутите? – усмехается женщина, разгоняет ладонью голубоватый дымок. – Она такая красавица, а я синий чулок. Тысячу раз перештопанный.

Забывшись, вытаскивает ступню из тапочка, спохватывается, что ногти-то неухоженные, с облезлым лаком; нога шмыгает в тапок, как мышь в нору.

– О нет! – уверяет Кириллов, который всё подметил. – Много общего! Облик, причёска.

– Пергидрольные кудри под Миледи… А вот вы – настоящий герой, Леонид Игоревич. Мушкетёр! Я горжусь нашим знакомством! Не представляете, какая это честь для меня – предоставить своё жилище для спасения человечества!

– Погодите! – бесцеремонно перебивает кокетничающих взрослых Костя. – Божье Ничто хочет что-то сказать!

Все замолкают и пытаются слушать. А это непросто. Божье Ничто совсем усох; в уголках нет даже сукровицы, цельный коричневый струпик. Непонятно, как вообще лепечет.

– Фук-ка фы фрафнивно! – с артикуляцией у царапины швах. – Фафно!

Но так ли уж важны слова? Очевидно, Божье Ничто прощается, уходит туда, откуда пришёл.

– Фофтя!.. Хфоть… фуефоф-фы!

– Ну да, гвоздь, – понуро опускает глаза Костя. – Уж прости…

– Фе-фрофу! Футьи фы уопк! Профтяфте! Проф-тифые… фкоты… – и замолкает уже навсегда.

Костя на всякий случай скребёт царапину. Струпик отваливается, под ним белёсая кожная пустота…

На подоконнике тесак с подсохшими следами крови и крошечный кусочек выпечки из костей Натана Абрамовича – что не впихнулось в Артура или он сам вытолкнул языком.

За окном светает. Пятый час утра.

– Ой, а мне ведь домой надо! – спохватывается Костя. – Пока родители не проснулись!

В коридоре на линолеуме вдребезги разбитое зеркало. Антресоли нараспашку, одна дверца висит на последнем шурупе. Выломали Те, Которые с Оскалом. Эх, глянуть бы на них хоть глазком… И на Того, Кого Они Боялись…

– Подмести бы… – озирает разгром Маргарита. – Костя, не порань ноги, всюду осколки. Я схожу за веником.

– Не беспокойтесь, тётя Марго, я вижу всё…

– Дверцу бы поправить… – задумчиво произносит Кириллов. – Найдутся плоскогубцы и отвёртка?

– Всё не к спеху, хороший мой, – отвечает Маргарита. – Сделаете, когда будет настроение.

Костя зашнуровал кеды, стоит в дверях:

– Ну, я побежал?!

Мальчишке не терпится продемонстрировать родителям и сестрёнке палец. Обрадуется папа, вотрёт в крестец вьетнамскую «звёздочку». Мама накрутит кудряшки, скажет, что новая заведующая не такая уж и страшная. Ну, это до поры, мамочка; не обольщайся раньше срока, Юдоль Мансуровна ещё себя проявит! А смешная Верочка подумает, что Костя просто закончил обещанный фокус…

– С Богом! – Маргарита Цимбалюк снимает цепочку с двери, открывает замок, целует Костю в лоб – чуть пониже лишайного очага размером с копейку. – Ты молодец, пионер!

Костя переступил было порог, но вдруг возвращается. И протягивает диктору:

– Вам, дяденька Кириллов!

– Что это?!

В ладони переливашка. Кириллов знаком с устройством подобных значков. Колеблет и видит, как под стеклом сменяют друг друга лики: Заяц – Волк, Лёша Апокалипсис – Рома с Большой Буквы, дочки Зина – Дина, жена Катерина и Маргарита Цимбалюк, Лапин и Кербер, странная парочка из ночного троллейбуса…. Костя и Бархатный Агнец!

– На память! – заявляет мальчишка, чуть смущаясь. – Не плачьте, дяденька Кириллов! Вы же скоро увидитесь! – и показывает Артура.

А просто нет в словаре отныне такого сочетания – «безымянный палец»! До конца времён на всех кистях мира: большой, указательный, средний, Артур Муртян и мизинец, теперь так, милая. И новобрачные, и мужья с жёнами будут носить золотые кольца на Артуре Муртяне. Все! Только не мы…

– До встречи, приятель!.. – Кириллов пытается улыбнуться. – Я сейчас без работы, свободного времени полно. Ты любишь апельсины? Я принесу…

– Спасибо-о!.. – уносится вниз Костя, прыгает через ступеньки.

– Маргарита… – спрашивает Кириллов, когда дверь снова на замке. – Вы писали, что мать двоих сынишек. А где они? Вы их куда-то отправили?

От резко затушенного окурка из пепельницы ползёт едкий запах.

– Я врала вам, Леонид Игоревич. У меня нет детей. И никогда не было…

Кириллов испытывает щемящую боль в груди. Будто любимая призналась в измене, пусть давней и ничего не значащей, но всё равно обидной.

– А письма? Ваши сны?! – в голосе надлом и отчаяние. – Они тоже выдумка?!

– Нет… – Маргарита подходит к диктору, кладёт голову на плечо. – Сны, Леонид Игоревич, чистая правда!

– Мы ЭХО… – Кириллов с облегчением плачет, уткнувшись в локоны Маргариты. – Мы вечная тупость друг друга…

Мельтешение. Эгрегор уносит Андрея Тимофеевича, хотя он не прочь досмотреть любовную сцену в коридоре.

Счетовод в незапамятном пространстве – северный лес, озерцо с маслянистой водой. Запах горелых спичек – чувствуется родное присутствие. Это пришли проститься родители-тени: «Прощай, сынок! Мы гордимся тобой, ты шёл бестрепетно. Альфа и Омега, Тезис и Антитезис, Синтез и Распад, Миф и Логос!»

Жаль, счетовода хоть на минутку не вернули в пространство кладбища! Уж Андрей Тимофеевич позлорадствовал бы. Понаблюдал за голосящим Григорьичем-Прохоровым!

Не выгорела у Валерьяныча трёшка в Аду! Палец-то прирос! Только вот копролитовый Сатана не ожил, а кардинально преобразился! На носилках не рогатый истукан с тиарой и змеиным удом, а статуя мальчика лет одиннадцати. Лицо это скоро станет знакомо каждому живущему на Земле – Спаситель и Бархатный Агнец Артур Муртян! Сын диктора Кириллова! Того, кто настолько возлюбил мир, что отдал Сына своего Родимопятного!..

Да, есть повод у ведьмака рвать в клочья бородёнку – всё равно